(После Кровогона Кайла) Мэттью Уильямс

Мэттью рванулся к окну, к свету фонаря, который ещё горел, ещё сопротивлялся темноте. Он дёрнул раму, но она не поддалась, будто её кто‑то держал снаружи. За стеклом мелькнула высокая, прямая тень — та самая, без лица, та, что стояла у больничного окна. Она смотрела прямо на него. И ждала.

А за спиной раздался тихий, ровный звук — Кайл медленно, почти ласково, щёлкнул замком. Щёлк. Как крышка гроба. Как конец отсчёта.

Свет фонаря за окном моргнул. И погас.

Ровно в 22:17.

Мэттью метнулся вбок, к двери в кладовку — он знал, там есть лаз через заднюю стену, к сараю, а оттуда — к дороге. Он не думал, он просто бежал, как тогда, когда они с Кайлом удирали от сторожа у заброшенной фабрики, только теперь в груди не было весёлого азарта, а только ледяной ком, который сжимал сердце всё крепче.

Он рванул дверь, проскочил мимо полок с банками, и в темноте не заметил старую стремянку, которую отец так и не убрал. Она стояла косо, как поджидала. Мэттью зацепился ногой, поскользнулся на чём‑то скользком — кажется, на разлитом масле — и рухнул вперёд. В падении он неловко выбросил руку, пытаясь удержаться, и врезался виском в угол металлического ящика. Удар был глухим, коротким, будто мир на секунду просто выключил звук. И тут же всё погасло.

Когда сознание вернулось, казалось, что прошла вечность. Но на разбитых часах у кладовки, которые Мэттью видел сквозь пелену, мигало: 23:18. Час. Целый час он пролежал здесь, среди пыли, пустых банок и паутины, а время будто застыло где‑то в стороне, не касаясь его.

Сначала он не понял, что изменилось. Он попытался подняться, но тело слушалось странно — будто мышцы стали жёстче, натянулись, как струны. Он провёл рукой по лицу и замер. Кожа была не тёплой, как раньше, а серой, тусклой, словно покрытой тонким слоем пепла. Он поднёс пальцы к глазам, хотел протереть их, чтобы прогнать эту странную муть, но тут увидел свои руки — и не узнал их. Кожа была мертвенно‑серой, почти как у статуи, которую они с Кайлом нашли в лесу и тогда смеялись, что она будто живая.

Мэттью поднял глаза к зеркальцу, которое висело на крючке у двери — маленькое, треснутое, но раньше оно всегда честно показывало его лицо. Теперь оттуда на него смотрел кто‑то другой. Его волосы стали белыми, как снег после метели, такой чистый, безжалостный белый, что от него даже в темноте становилось больно глазам. А глаза… Глаза были белыми, без зрачков, без радужки — сплошная молочная белизна, и из глазниц медленно, тягуче сочилась вязкая белая масса, похожая на застывающий воск. Она не текла быстро, не капала — она ползла, как живое, ленивое вещество, и оставляла на щеках холодные дорожки.

Мэттью коснулся лица, ожидая почувствовать боль, слёзы, ужас. Но боли не было. Не было и ужаса. Внутри стояла странная, звенящая пустота, будто кто‑то вымел оттуда всё, что делало его Мэттью: жалость, страх, надежду. Осталась только одна мысль, острая и ясная, как лезвие: этот мир больше не заслуживает его доброты.

И вдруг он рассмеялся. Громко, раскатисто, так, что старые банки на полках задребезжали, а паутина на потолке задрожала, будто от этого смеха дрогнул сам воздух. Он не пытался себя успокоить, не шептал «всё хорошо», не закрывал рот руками. Он смеялся, потому что теперь всё наконец стало понятно.

— Теперь понятно, — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, гулким, будто звучал не из горла, а откуда‑то из темноты за спиной.

— Теперь я вижу всё насквозь.

Он поднялся, и движения его были уже не человеческими — резкими, угловатыми, будто суставы теперь работали по другим законам. Он подошёл к зеркалу и провёл пальцем по стеклу, оставляя на нём серую полосу.

— Я найду тебя, Кайл, — сказал он, и в этих словах не было ни любви, ни мольбы, ни надежды на спасение. Только холодная, железная решимость.

— Я найду тебя и оборву эту твою «роль». Хватит быть инструментом. Хватит быть пешкой. Ты думал, что тьма выбрала тебя? А она просто искала путь ко мне.

Он распахнул дверь кладовки. В доме было тихо, слишком тихо, будто даже пыль перестала оседать. На полу у порога лежал старый складной нож — тот самый, который отец всегда держал под рукой, когда чинил забор. Мэттью поднял его, повертел в пальцах, разглядывая тусклое лезвие, и улыбнулся. Улыбка вышла странной, неестественно широкой, будто кожа на лице натянулась слишком сильно.

— Пора заканчивать эту игру, — прошептал он и шагнул в темноту коридора.

Я не знаю, что было дальше. Не знаю, успел ли кто‑нибудь заметить, как из дома Уильямса вышел не мальчик, а нечто, что лишь напоминало Мэттью. Не знаю, слышал ли кто‑то этот смех, от которого у соседей по коже бежали мурашки, а собаки во дворах поджимали хвосты и прятались под крыльцо.