Потому что ты (не) рядом

Интересы его омеги важнее всего на свете, так что всему свету — и Хидео в том числе — придется с этим смириться.

Ханзо слышит, как хлопает входная дверь, слышит шаги до кухни, тяжелый вздох, шаги обратно, голос, снова дверь, опять шаги — но не поднимает голову.

Плевать на все, кого бы там ни принесло. Или?

Ханзо вскидывается, когда его осторожно и мягко гладят по затылку, зовет тихо: «Джесси?» — и отворачивается, наткнувшись взглядом на Гейба.

Спокойного, немного осунувшегося, но в общем-то совершенно нормального. Ему не больно или он привык скрывать свои чувства ото всех?

Ханзо не уверен, что хочет знать ответ.

Он не здоровается, пытается снова спрятаться, но Гейб кладет ладонь ему на лоб, заставляет выпрямиться и спрашивает:

— Ты ел?

— Нет. — Он и не хочет.

— Почему?

Отвечать на это Ханзо не собирается. Может, Гейб разозлится и прибьет его прямо тут? Или хотя бы ударит?

Ничего подобного.

Гейб отбирает у него детские вещи, сдвинув их в сторону, хватает его за подбородок, вертит его головой туда-сюда и вздыхает:

— Марш в душ. Доведя себя до самоубийства, ты никому не поможешь, Ханзо. Вставай, бери себя в руки, у тебя еще достаточно дел.

Его бы послать — у него бы спросить, с чего он так спокоен, — но Ханзо слушается.

Поднимается на ноги, охнув от ощущений в затекшем теле, хватается за стол — болью отзываются притихшие было ребра, — стоит так, пока по ногам не начинают бегать бешеные ежи, смотрит, как Гейб, покопавшись в продуктах, выбирает то, что находилось в первом пакете, и оглядывается. Что-то ищет?

В любом случае Ханзо не в состоянии ему помочь, поэтому послушно убредает в ванную. Там почему-то отодвинут шкафчик под раковиной, а на ней самой лежат три теста на беременность. Джесси извел пачку через неделю после течки, все поверить не мог, что получилось.

Зачем ему понадобилось еще? Он сомневался в том, что беременный? Но почему?

— Мыться! — рявкает из кухни Гейб. Что-то стучит, что-то льется. — Или я вымою тебя сам!

Гейб может — ну если учесть количество его детей. Это не пугает, но Ханзо предпочитает раздеться — с трудом, сжимая зубы на каждом движении — и залезть в душ.

Гейбу нравится убивать чистых людей? Или Джек, ну это логично, если учесть, как он это делает.

Ханзо очень хочется сдохнуть, только отомстить сначала. Найти тех, из-за кого Джесси оказался в воде с акулами, выдрать им глотки, разодрать их на части, уничтожить их, целиком и полностью, чтобы ошметков не осталось.

Увы, он не в состоянии даже разозлиться. Не получается, как он ни пытается.

Вода не приносит облегчения — наоборот, она смывает запах Джесси с волос Ханзо, но пока это не проблема. Пока еще есть его вещи, которые пахнут, — а что он будет делать, когда их придется постирать?

Впрочем, вдруг все решится за какие-нибудь пару дней, и до стирки дело просто не дойдет. Ханзо стоит, подставив лицо воде и закрыв глаза, обнимает себя за плечи и ждет почему-то, что вот-вот откроется дверь, войдет Джесси и скажет, что ужин давно остыл, сколько можно плескаться?

Не войдет, Ханзо прекрасно это знает, но ждать ему это не мешает.

Из душа он выползает совсем не скоро, заворачивается в халат, даже не пытаясь вытереться, только наматывает на волосы полотенце, плетется в спальню, одевается в валяющуюся на кровати пижаму. В мишках, мягкую и ужасно уютную. Подарок Джесси просто так и еще потому, что «наследник главы клана Шимада обязан спать в мишках!». Ханзо хохотал и отбивался от него подушкой, но Джесси все равно натянул на него эту пижаму и сверху увалился, чтобы не дать ему раздеться. Ткань пахнет им, совсем немного и сильнее всего на плече. Джесси спал, пристроив на него голову и закинув на Ханзо ногу и руку.

«Чтобы ты не убежал», — говорил он.

Ну что же, из них двоих убежал именно Джесси и забрал с собой детей. Не по своей воле, но все равно.

Если бы он ушел, его можно было бы найти. Вернуть, а если бы не вышло, то хотя бы быть рядом. Чувствовать его, знать, что он есть, что с ним все в порядке.

Возможно, у них когда-нибудь получится встретиться снова?

Гейб вытаскивает его из спальни за плечо. Уводит на кухню, сует в руки миску с салатом, усаживает боком на стул, а сам садится на пол, обложившись бинтами, и хватает Ханзо за ступню.

Зачем?

Ну да, ноги болят, а еще он оставляет за собой кровавый след, но это-то зачем?

— Чтобы ты спросил, — отзывается Гейб и размазывает по его коже холодный заживляющий гель. И вздыхает: — Знаешь, Ханзо, мне достаточно имеющихся у меня детей, и я никогда не мечтал о шестом, особенно взрослом. Ешь давай и постарайся взять себя в руки. Я понимаю, что тебе плохо, и понимаю, как тебе плохо. Но ты должен собраться, слышишь? И ешь. Никому не станет легче, если ты уморишь себя голодом.

Ханзо очень хочет спросить, почему он так спокоен, ему ведь тоже должно быть плохо, это ведь его ребенок погиб, но он молчит. И послушно ест, наблюдая, как на его стопу витками ложится бинт. Белый-белый, как снег, — это зрелище чем-то завораживает. Возможно, тем, насколько темными кажутся руки Гейба?