Потребитель

Тут Антип Омельянович гулко захохотал, расплёскивая пиво. Юля, напротив, зарыдала, швырнув свой стакан в стену. Славик, размахнувшись, заехал Афонисенко в ухо. Голубая бейсболка грязным мотыльком спорхнула на пол. Схватившись за ухо, Юрий захныкал в унисон гулящей старшекласнице. Жалобно заблеяла толстая Полина. Хохот Антипа Омельяныча перешёл в какое-то обезьяно-пёсье заливистое взвизгивание. На улице ударил громовой раскат. Замигала лампочка под потолком. Серая водяная мгла за маленьким оконцем сгустилась до черноты. Рокот начавшегося ливня ворвался в дворницкую.

Все пятеро внезапно почувствовали над собой какую-то холодную, гнетущую силу.

— Ты не больно тут болтай про свои видения и откровения! Тоже мне, Сведенборг! Тот свет — понятие для всех нас святое! Непостижимое! Поэтому нечего тут выёбываться! — истерично пролаял Славик икающему слезливо Афонисенко.

— Перестаньте, мальчишки, перестаньте! — канючила Юля, давясь слезами и размазывая по мордочке текущую тушь. — И так ведь страшно очень! Страшно же…

Вновь на улице ударил гром, да так сильно, что воздух затрясся. Волна душной болотной прохлады окатила присутствующих. Толстой Полине почудилось что-то великое и страшное. Упав на колени перед Колей, она исступлённо принялась целовать его ноги, аккуратно обтянутые серенькими носочками. Ещё пуще, ещё азартнее захохотал Антип Омельянович.

С жутким кровавым стоном разодрала на себе топ Юля и вслед за подругой повалилась в ноги Жудову.

— Спаси нас! Ты можешь! Ты всё можешь! Спаси нас! — вопила школьница, неистово дёргая себя за соски.

— Во даёт, сучка! — ликующе завыл Антип Омельяныч. — Интересно, снизу она тоже рыжая? Давайте проверим!

Пухлые, в бесцветных редких волосиках руки его обхватили Юлькину задницу, обтянутую рваными джинсами, и начали тискать и мять её. Школьница ещё страшнее завыла и механическими движениями начала расстёгивать на себе ремень. Помятые груди её неуклюже забултыхались, будто бурдюки на спине осла, лицо исказилось зверско-бледной гримасой.

— Хочу! — хищно заверещала школьница. — Хочу таинственного мегасексуального жениха! Непонятного и страшного, как звёздное небо! Чтоб вкусить и умереть на хуй!

— Я! Я этот жених! — глумливо хрюкал Неробеев, стягивая с Юльки штаны.

Славик меж тем повалил Афонисенко и иступлённо бил его в зубы, приговаривая с хрипотцой:

— Не был ты на том свете, козлина вонючая, не был…

Рогожкина стянула с Коли носок и принялась с гулким сопением жевать. Густые слюни стекали из оскаленного чмокающего рта, сиреневая помада размазалась по лицу таинственной грязью…

Агония, кошмар и блядство извивались среди ободранных стен жалкой каморки под мерцающим светом лампочки. Казалось, будто из всех щелей повылазили больные черти и заполнили своими дистрофичными телами сонную реальность.

Коля внезапно вырос над своими визжащими и кривляющимися гостями и, распростёрши руки, резко и не своим голосом проклокотал :

— Смотрите! Смотрите! Смотрите! Вот, я дарю вам тот свет! Полюбуйтесь видениями и откровениями, не дающими вам покоя! Сделайте шаг за грань, войдите в невидимый мир, чтобы получить там свои представления о подлинном счастье!

Вновь сквозь шум ливня ударил гром. Хлопнула подмигивающая лампочка, осыпав собравшихся горячими осколками. Пятёрка у ног Жудова прекратила бесовскую возню и замерла в нелепых, марионеточных позах. Тихое удивление светилось в вытаращенных глазах. Жудов облизнулся и довольненько захихикал: Пустота пришла…

Где-то злобно лаяли собаки. В вершинах сосен с треском гулял ветер. Ветер гнал холод. Именно от холода очнулся Антип Омельянович Неробеев — полный, плешивый мужчина шестидесяти двух лет, бывший директор молочной базы. Он лежал и трясся в ознобе, уткнувшись лицом в плотную подстилку из жёлтых сосновых игл и шишек. Одежды на нём почему-то не было. Всё тело ныло и болело, словно Антипа Омельяновича часа два избивали, плющили и растягивали. Трясясь и охая, Неробеев встал с земли и осмотрелся. То, что увидел бывший директор молбазы в нескольких шагах от себя, заставило его обильно блевануть. Вырвало Антипа кусками противного вонючего мяса и кровью. Рядом с ним находился безобразно растерзанный труп. Точнее, даже не труп, а размазанное по земле кровавое месиво, из которого торчали рёбра и ещё какие-то кости. Судя по общим очертаниям и сохранившимся кожным покровам, месиво раньше было представителем человеческой расы.

Неробеев, ничего не соображая, заковылял в густеющую за стволами синь — туда, где гавкали собаки. Непонятные образы скакали в его притупевших мозгах. Особо отчётливо рисовались какие-то серые стены, мигающая лампочка и чей-то круглый зад, обтянутый рваной джинсой.

— Да что же это, да что же это… — причитал Неробеев, силясь понять, кто он, с кем он пил и, главное, что с ним сделали.