Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
273 мин, 24 сек 8027
С того дня улыбка исчезает с лица Мели. Он по-прежнему принимает приятеля у себя и, кажется, ждет, что все вернется, но Сархан не таков. Будущему властелину Аль-Бетиля не к лицу отступаться от своего. Он не смотрит в глаза Мельхису, не желает видеть в них муку, сочувствие и робкую надежду — так глядят на тяжко больных те, кто вопреки всему верит, что они когда-нибудь поправятся. Это унизительно для Сархана, и он постоянно доказывает, что не безумен и его дела в полном порядке. Он принуждает Мельхиса любить его по-новому — сразу и быстро, решительно, грубо. Нет больше признаний, поцелуев и двусмысленных шуточек — для них в этой жестокой и темной страсти не остается места; теперь любовники всегда напряженно молчат, и тишину в покоях нарушают лишь стоны и рычание Сархана…
Он убеждает себя, что доволен переменами. Не смотреть на Мели, не видеть эти глаза, полные печали и сострадания, не дышать им, не ласкать его — да, это возможно, еще как возможно! И наслаждение при этом не меньше, да и для самого Мели это, должно быть, весьма удобно — не особенно церемониться с Сарханом. Он неохотно выполняет просьбы своенравного шерифа — при этом все равно остается собой, все равно, дьяволы его побери, осторожничает, — но лишь тогда, когда понимает: Сархану по вкусу, если ему заламывают за спину руки или наматывают его косу на ладонь. Пару раз Мельхиса пришлось буквально умолять об этом, и он согласился только для того, чтобы не смотреть на унижение любовника… Сам шериф тоже не опускается до грубого насилия — боится потерять свое верховенство и опасается, что Мели все-таки посмеет выставить его прочь. Но он побеждает магию Мельхиса — щемящее чувство в его груди ослабевает, он испытывает сладостное волнение все реже и реже… Он был прав!
И все же что-то не так. Когда он остается один, он не чувствует покоя — лишь стыд и опустошение. Раньше, когда все только начиналось, он был свободен. А теперь… «Лжец, — повторяет кто-то у него внутри. — Лжец! Лжец!» На каждом лице он видит отвращение, в каждом взгляде читает упрек. В каждом голосе ему слышится пресловутое:«Лжец! Лжец! Лжец!» Беким, Мерих, Марьям — все они предстают перед ним поочередно и вместе, упрекают его:«Лжец! Лжец! Лжец!»
— Как ты посмела? — не выдержав, кричит Сархан однажды. — Они все неблагодарные крысы, но ты, Марьям, как посмела ты обвинить меня во лжи?!
— Сархан? — пелена перед его глазами рассеивается, и он видит крайне изумленную Марьям. — Что ты говоришь?
— Ты… — Сархан задыхается. — Ты… Ты назвала меня лжецом! Не далее как минуту назад!
— Но Сархан, — Марьям растерянно смотрит на него, — я бы никогда не позволила себе, да и может ли это быть? Ведь я только что вошла!
Сархан осекается и отворачивается, а Марьям бочком отступает обратно к двери.
Это все Мели, его волшебство! Он умышленно сотворил что-то такое, что не позволяет Сархану избавиться от него. В глубине души Сархан был бы рад, чтобы все стало так, как раньше, но нельзя, нельзя, да и Мели уже не простит. Не поймет. Не сумеет… Сархан признается себе: ему очень не хватает нежности и счастливого взора толстяка, беспутных словечек, будоражащих кровь, изысканных и долгих ласкательств, но он помнит: все это подделка, отрава, средство привязать его покрепче и причинить боль посильнее!
Соблазн велик, но поддаваться нельзя. Это злит его, и при встрече он язвит Мельхиса все более жестоко — ведь это Мели во всем виноват! В том, что Сархан вынужден поступать так, как не желал, в том, что он ощущает неловкость и пустоту, в том, что они не могут наслаждаться, как прежде, и не способны отныне доверять друг другу… Мало того что Мели играет его чувствами, так еще и превратил его в чудовище, которому, кроме похотливых колыханий, ничего не надобно, и сам же строит оскорбленную мину! Что за дело подлому купчишке до того, как страдает Сархан! Жирный мерзавец, думающий лишь о себе, заслуживает наказания, потому что его друг мучится куда сильнее, чем он.
Тяжелые пробуждения у Сархана случаются все чаще, да и днем ему непросто. Пусть он по-прежнему способен утолять голод плоти, но потом ему нехорошо, в голове мутно, его все раздражает, притом так сильно, что у него стучит в висках; грудь распирает — необъяснимый гнев душит его. Старший шериф кричит и швыряется вещами, даже если растерянный Мельхис запоздало пытается приласкать его, пренебрегая угрозами и запретами…
— Что случилось? — грустно спрашивает Мели, когда Сархан в очередной раз бесится, поднявшись с ложа недовольным и обессиленным. — Что с тобою творится, мой дорогой?
Сархан, бегающий туда-сюда, в ярости останавливается и смотрит в глубокие внимательные глаза, тщетно желая увидеть в них стыд и страх, — он видит жалость, горе и тоску. Это убивает его. Если недавно он готов был рухнуть Мельхису в ноги, сдаться и молить о милости, о прощении, о поцелуях и неге, то теперь готов его удавить.
— А ты сам не догадываешься, Мели? — цедит он сквозь зубы.
Он убеждает себя, что доволен переменами. Не смотреть на Мели, не видеть эти глаза, полные печали и сострадания, не дышать им, не ласкать его — да, это возможно, еще как возможно! И наслаждение при этом не меньше, да и для самого Мели это, должно быть, весьма удобно — не особенно церемониться с Сарханом. Он неохотно выполняет просьбы своенравного шерифа — при этом все равно остается собой, все равно, дьяволы его побери, осторожничает, — но лишь тогда, когда понимает: Сархану по вкусу, если ему заламывают за спину руки или наматывают его косу на ладонь. Пару раз Мельхиса пришлось буквально умолять об этом, и он согласился только для того, чтобы не смотреть на унижение любовника… Сам шериф тоже не опускается до грубого насилия — боится потерять свое верховенство и опасается, что Мели все-таки посмеет выставить его прочь. Но он побеждает магию Мельхиса — щемящее чувство в его груди ослабевает, он испытывает сладостное волнение все реже и реже… Он был прав!
И все же что-то не так. Когда он остается один, он не чувствует покоя — лишь стыд и опустошение. Раньше, когда все только начиналось, он был свободен. А теперь… «Лжец, — повторяет кто-то у него внутри. — Лжец! Лжец!» На каждом лице он видит отвращение, в каждом взгляде читает упрек. В каждом голосе ему слышится пресловутое:«Лжец! Лжец! Лжец!» Беким, Мерих, Марьям — все они предстают перед ним поочередно и вместе, упрекают его:«Лжец! Лжец! Лжец!»
— Как ты посмела? — не выдержав, кричит Сархан однажды. — Они все неблагодарные крысы, но ты, Марьям, как посмела ты обвинить меня во лжи?!
— Сархан? — пелена перед его глазами рассеивается, и он видит крайне изумленную Марьям. — Что ты говоришь?
— Ты… — Сархан задыхается. — Ты… Ты назвала меня лжецом! Не далее как минуту назад!
— Но Сархан, — Марьям растерянно смотрит на него, — я бы никогда не позволила себе, да и может ли это быть? Ведь я только что вошла!
Сархан осекается и отворачивается, а Марьям бочком отступает обратно к двери.
Это все Мели, его волшебство! Он умышленно сотворил что-то такое, что не позволяет Сархану избавиться от него. В глубине души Сархан был бы рад, чтобы все стало так, как раньше, но нельзя, нельзя, да и Мели уже не простит. Не поймет. Не сумеет… Сархан признается себе: ему очень не хватает нежности и счастливого взора толстяка, беспутных словечек, будоражащих кровь, изысканных и долгих ласкательств, но он помнит: все это подделка, отрава, средство привязать его покрепче и причинить боль посильнее!
Соблазн велик, но поддаваться нельзя. Это злит его, и при встрече он язвит Мельхиса все более жестоко — ведь это Мели во всем виноват! В том, что Сархан вынужден поступать так, как не желал, в том, что он ощущает неловкость и пустоту, в том, что они не могут наслаждаться, как прежде, и не способны отныне доверять друг другу… Мало того что Мели играет его чувствами, так еще и превратил его в чудовище, которому, кроме похотливых колыханий, ничего не надобно, и сам же строит оскорбленную мину! Что за дело подлому купчишке до того, как страдает Сархан! Жирный мерзавец, думающий лишь о себе, заслуживает наказания, потому что его друг мучится куда сильнее, чем он.
Тяжелые пробуждения у Сархана случаются все чаще, да и днем ему непросто. Пусть он по-прежнему способен утолять голод плоти, но потом ему нехорошо, в голове мутно, его все раздражает, притом так сильно, что у него стучит в висках; грудь распирает — необъяснимый гнев душит его. Старший шериф кричит и швыряется вещами, даже если растерянный Мельхис запоздало пытается приласкать его, пренебрегая угрозами и запретами…
— Что случилось? — грустно спрашивает Мели, когда Сархан в очередной раз бесится, поднявшись с ложа недовольным и обессиленным. — Что с тобою творится, мой дорогой?
Сархан, бегающий туда-сюда, в ярости останавливается и смотрит в глубокие внимательные глаза, тщетно желая увидеть в них стыд и страх, — он видит жалость, горе и тоску. Это убивает его. Если недавно он готов был рухнуть Мельхису в ноги, сдаться и молить о милости, о прощении, о поцелуях и неге, то теперь готов его удавить.
— А ты сам не догадываешься, Мели? — цедит он сквозь зубы.
Страница 53 из 74
