Принцеса и Чокнутый

А в голове мысль: может, это мой ребенок, может, я аборт делала, а потом забыла, а он подрос и за мной пришел. Сердце так колотит, что едва дышать могу. Бегу со всех ног, только бы выбраться. А он за мной все ближе, шаги огромные, гулкие. Обернулась и вижу: он вырос, как надувной, руки-ноги и лицо — детские, но огромные. Бух! Бух! — перебирает ножищами, вот-вот догонит. Что же это! Я бегу как сумасшедшая. А он все ближе, нависает надо мной, сейчас догонит и уже не пощадит!

Тень от него на меня падает. Если он ногой мне на голову наступит, то в мокрое место превратит! О Господи! Мамочка!

Я разворачиваюсь, потому что от страха уже бежать не могу, ноги совсем ватные. А он как памятник нависает и вдруг на меня падает. Медленно, страшно. Все! Я в беспамятство окунаюсь, там все плохо так, кружится, … тут Чокнутый за плечи трясет: «Тонка! Тонка! Ты чего!? Ну, Тоночка … милая»….

«Милая моя»… Я его обнять пытаюсь, чтоб за него удержаться, чтобы он вытащил — получается! Крепко держит. Глаза открываю, смотрю — обнимает крепко, но ласково так. «Ты что, малышка? Это только сон, только сон. Всего лишь. Не бойся»…. Сон, значит. «Вправду сон?!» — «Вправду. Только сон, и ничего страшного.» Ну слава тебе, Господи! Это всего лишь сон.

Чокнутый.

Они, естественно, позвонили в дверь, естественно, утром, часов в шесть (вот суки, и не лень им так рано подниматься! Что ими движет? Матюкающиеся начальство? Ненависть к непохожим на них людям?) Тонка вскочила на постели, растерянно смотрит.

— Что это?

— Не беспокойся, это добрая местная традиция. Звонить в дверь рано утром, когда … спят.

Смотрю в глазок: Темно, но вроде милиция. Сердце и так уже не на месте, а теперь как у бегуна-спринтера забухало.

— Какого черта в такую рань?

— Участковый. Откройте!

Я растерялся от такой напористости. Что сказать? Что ни за что я им не открою? Молчу, потом собираю мечущиеся в голове слова в кучку.

— По какому вопросу?

— Не бойтесь. Я ваш участковый. Откройте и мы вам все расскажем.

В коридор выглянула Тонка, вопрошающе подняла голову и открыла было рот… Я сразу замахал на нее руками и замотал головой. Она чуть отступила в комнату, выглядывая из дверного проема лишь половиной лица.

— Одну минуту. (Я сбегал за карандашом и обрывком бумаги) — Представьтесь, пожалуйста.

— Вот мое удостоверение (и показывает в глазок) — Нет, спасибо, я я хотел бы со слов записать, чтобы проверить в отделении по телефону.

— Лейтенант Быков.

— А какое отделение?

— Районное.

— 37-е?

— Да, 37-е!

— Спасибо. (Интересно, я так говорю из вросшей в меня вежливости или из-за страха их рассердить?) Сколько их там? Вроде двое.

Оглядываюсь на Тонку.

К сожалению, не могу впустить вас, даже если вы из милиции — это бы крайне стеснило меня. Вы не предупредждали о своем визите (Черт, почему мы прекрасно умеем вежливо и правильно говорить, но не можем облаять человека, нахамить ему… Если у вас повестка, вы можете положить ее в ящик.

— Вы отказываетесь открыть дверь милиции?

Наконец-то прямой вопрос!

— Отказываюсь.

— Мы можем задержать вас и вам придется сидеть у нас целые сутки, если не больше.

— У вас есть ордер? (черт, это их взбесит!) — Нам не нужен ордер, мы хотим проверить вашу личность.

— Вы можете все проверить по документам в ЖЭКе. В квартиру я никого не впущу.

Сильно дергает ручку двери, провоцирует, гад. Дверь стальная, поставлена добротно, главный замок новый, вроде даже импортный.

(Второй мент: ) «Черт с ним, зайдем попозже. Никуда он от нас не денется. В следующий раз посидит у нас пару суток».

Первый мент от злости только стукнул по двери ногой.

Рассказ Чокнутого.

Это обычная поликлиника, да, но … они употребляют свои методы, какие-то зверские. Правда, я мало помню — они что-то делают с памятью.

(-Ты записываешь, Тонк? Работает катушка, может, проверить?

— Работает, работает, успокойся. Я проверяла.

— Ну ладно.) Значит, так: я помню: или я не помню, а это кошмар у меня, ты ведь знаешь, у меня кошмары плавно в жизнь переходят, ну, ты видела.

(-Да. Она дико вертит головой, с гримасой отвращения на худом лице).

Операционная, и я не могу пошевилиться, потому что у меня во рту какая-то твердая трубка. Тьфу, черт! Вот гадость! И я зафиксирован крепко на лежаке. Ужасно хочется пить, в глаза слепит свет, вроде солнца, и от этого жарко и хочется пить.

Я боюсь пошевелиться, в горле — стальная трубка, и она доходит, наверное, до легких. Ну, или уж точно до бронх. А конец снаружи торчит, изо рта, и что-то по трубе в меня переливается, что-то тягучее, но я его не чувствую, только от трубки боль. Наверное, нагрели до температуры тела. И мне дышать тяжело, нос не дышит, а через рот воздух почти не проходит.

И вот, Тонк, эта сухость, боль от трубки, боязнь пошевелиться… Это помню. Потом еще освобождение и покой, когда трубку убирают. И мне кажется, что это не раз они проделывали. А может, это все мой мозг воспаленный придумал, я ведь чокнутый.

(Она берет его за руку и крепко держит, гладит другой рукой).