Проблемный

— Как бы там какое-нибудь чудовище не проснулось! — озабоченно отвечал я. — На нашу с тобой голову! С меня достаточно и фамильного привидения!

— Ну, судя по тому, что у вас теперь тут творится, — веселился мой друг. — Твой Лан теперь не привидение, а самый настоящий домовой! Погоди, он тебе ещё начнёт по ночам гриву в косы заплетать!

— Для того, чтобы он это делал, мне нужно сперва отрастить эту самую гриву! — буркнул я, проводя ладонью по привычной короткой армейской стрижке. — А ему — ночью спать в моей комнате. Но ты сам знаешь, что ни первое, ни второе не реализуемо. Во всяком случае — сейчас.

— Вот за что я тебя ещё ценю, Рахи, — так это за твой несгибаемый оптимизм! — хохотнул док. Но тут же посерьёзнел. Подошёл к окну (мы сидели в кабинете) и посмотрел сквозь него и спущенную тюль в сад.

— Между прочим, твой мегранец снова стоит под глициниями, — сообщил он. — И снова — под той самой, твоего старшего… — док отвернулся от окна и пристально посмотрел на меня. — Рахи… сдаётся мне, что и в этой области нас с тобой скоро ждут… интересные открытия!

 

Глава 9. Гроза уходила… (Лан)

Иногда у нашего господина случались приступы дурного настроения. У нас, его рабов, это называлось «Днями хозяйского гнева» и проживалось в соответствии с выработанными ещё до моего появления мерами безопасности: Исан — как наиболее отдалённый от непосредственного общения с господином — бесследно исчезал в саду, а мы с Алитой — в силу специфики нашей деятельности в непосредственной близи от хозяина — превращались в неслышных и невидимых призраков. Да-да, неслышных! Ибо Алита даже болтать переставала! День-два в доме царила настороженная тишина — изредка нарушаемая раздражённым голосом нашего хозяина — а потом всё успокаивалось. Господин оттаивал, мы с Алитой переставали во всех смыслах прятаться по углам, а Исан мимикрировал из бесплотного садового духа или куста смородины обратно в человека.

Со временем повелось так, что мне, как почти что личному слуге господина Ра-Хора (почти — это потому, что у меня были ещё и общие обязанности по дому и саду) пришлось принимать на себя большинство хозяйских громов и молний.

Ну а что делать? Не подставлять же под них Алиту — женщина, всё-таки! А принести и подать господину стакан тоника я и сам в состоянии!

Пережидающая грозу в кухне «домоправительница» тогда благодарно улыбалась мне и за едой всё норовила подложить самые вкусные кусочки.

Причины периодических депрессий господина долгое время оставались мне неизвестными — пока однажды я не увидел, как он, в один из таких вот «гневных дней» не рассматривает какой-то толстый альбом, кажется — с фотографиями. Лицо господина при этом было отрешённым, но в глазах стыла такая лютая тоска, что мне даже не по себе стало: я привык, что в глазах избранников обычно мало что можно прочесть. То есть, вообще ничего.

А тут…

Я никогда не стремился совать нос в прошлое других, но тут пришлось. Потому что возникла необходимость в информации. В конце концов, говорил я себе, это мой господин. И мне, как его почти личному рабу, было бы неплохо знать, отчего у хозяина случаются такие вот чёрные периоды, и к чему во время них надо быть готовым, чтобы не влететь в какую-нибудь неприятность.

Спросить у самого господина я, конечно же, не решился. Пошёл к Алите.

— Ох, дорогой, — вздохнула та, и её живое лицо сразу как-то потускнело. — Это всё из-за того несчастья. Случилось оно давно, ещё до нашего здесь появления, но господин до сих пор не может его забыть.

— Несчастье?

Я даже слегка удивился: разве у избранников — таких могущественных и сильных — могут случаться несчастья?

— Именно. Насколько мне самой известно (а известно мне довольно мало), у господина некогда была прелестная супруга и два сынка. Мальчики погибли подростками — в автокатастрофе, когда ехали с каких-то соревнований. Автобус сорвался в пропасть. А супруга господина не вынесла горя, повредилась рассудком и… и потом убила себя. С тех пор прошло несколько лет, но господин до сих пор их оплакивает.

… Я почувствовал, как в груди образовалась какая-то пустота… в которую тотчас же ухнуло заколотившееся сердце.

Потерять близких! Да ещё так страшно, дико и… несправедливо!

Во имя Лунного Неба!

Сам-то я не помнил никого из своих родных — ни отца, ни мать, ни ещё кого-то. Нет, они у меня точно были — иначе как бы я появился на свет? — но я их не помнил. Самые ранние воспоминания, что каким-то чудом уцелели после многочисленных «мозгочисток» в лагере, были про какой-то большой дом со множеством детей разных возрастов. Кажется, это был сиротский приют, но я точно в этом не уверен — слишком зыбки и неверны были эти воспоминания. Но если это так, и если я действительно до лагеря жил в приюте — значит, и мне когда-то довелось пройти через это. Потерю близких людей.

Может быть. Я не помню. Ничего не помню. Ни кого терял, ни как терял…