Фандом: Гарри Поттер. Стоит ли любой ценой стремиться взять верх? И каково тому, кто в шаге от вершины понимает, что безнадежно проиграл?
50 мин, 58 сек 17871
Снаружи донесся гул, будто ураган поднялся. Сильные ветры не были редкостью здесь, особенно в это время года, и лежавший на узкой койке Родольфус внимания бы не обратил, если бы не легкое, почти позабытое покалывание в пальцах. Именно так он всегда ощущал присутствие сильной магии.
Поднялся, подошел к наружной стене, провел ладонью по старой, почерневшей от времени кладке. Вдруг показалось, что камни, еще вчера неподвижные, едва заметно покачиваются, как гнилые зубы в челюсти старика-нищего. Толкнул: задрожали сильнее, скреплявший их раствор посыпался, пачкая руку серой пылью.
Дыхание перехватило, и Родольфус вернулся к кровати, упал на нее, уверенный, что сходит с ума. Сколько раз он представлял себе именно такое: стена рушится, тяжелые камни разлетаются по ветру, будто бумажные птички-записки по министерским коридорам. Шаг вперед — и свобода. Каждый день представлял, подсовывал картинку снующим вдоль решетки дементорам. Их наверняка уже тошнило от такой однообразной диеты.
Гул усиливался, давил на уши, тараном врывался в мозг. Камни тряслись уже явственно, держась вместе только силой инерции. Вот выпал первый из них, и остальные, точно дождавшись, посыпались вниз горошинами. Огромными угловатыми горошинами не легче сотни фунтов каждая…
В проем ворвался студеный январский ветер, охладил пылающее лицо, кашлем вывернул легкие, сливаясь с отчаянным криком:
— Я… Да-а! Свободен!
Шаг вперед — свобода… Свободное падение. Ветер сжал в ледяных объятиях, а серые волны стремительно приближаются.
— Идиотом был, идиотом остался, — Белла меряла шагами гостиную. Рваная, угловатая тень металась за ней, то скользя по полу, то взмывая на стены, то на мгновенье замирая сказочным чудовищем. — А если бы я тебя не поймала?
— Искупался бы, — пожал плечами Родольфус. Если бы… Если бы у лошади были крылья и клюв, она была бы гиппогрифом. К чему теперь себя накручивать, беспокоясь из-за неслучившегося? Он был дома, Белла была рядом… Жизнь продолжалась, пусть и перепрыгнув через четырнадцать лет кошмара. И можно было считать, что он в итоге победил.
А ведь когда-то казалось, что проиграл — явно, непоправимо.
Декабрь, 1981
— Да не знают они ничего, не знают, — казалось, еще немного, и Крауч совсем перестанет соображать, и его тихий, спокойный голос законченного отличника сорвется, переходя в отчаянный вопль. — Мы ошиблись, Белла, ты слышишь, мы ошиблись…
— Руди, он прав, — У брата голос не дрожал, но чувствовалось, что и ему не по себе от разворачивающегося у них на глазах действа. — Уйми свою ненормальную и сматываемся, пока сюда не явилась половина аврората.
Легко сказать: уйми. Палочка в руке Беллы чуть подрагивала, но луч заклинания не отпускал корчившееся на полу тело. Голос Лонгботтом давно сорвал, и теперь из его горла вырывались только тихие, но от этого еще более страшные хрипы.
— Ты… не можешь… не знать… — Белла хрипела не хуже пленника.
Подошел, встряхнул за плечи, развернул к себе, обрывая заклинание. На мгновенье сердце ёкнуло, когда встретился с совершенно безумным взглядом. Но взял себя в руки, рявкнул:
— Хватит!
Вроде, дошло: взглянула почти осмысленно.
— Что ты предлагаешь?!
— Сядь! — подтолкнул ее к одному из кресел у камина. Вроде несильно, но жена отлетела, рухнула в темно-зеленую плюшевую глубину. — Я с ними поговорю.
Сначала шагнул к Лонгботтому. К Фрэнку этому, скорчившемуся на ковре, где к ярко-красным пятнам экзотических цветов теперь добавились темно-красные. Кровь.
Носком ботинка перевернул замершее в позе эмбриона тело. Лицо — один сплошной синяк, губы разбиты, одно ухо полуоторвано. Смотреть противно.
Преодолевая брезгливость, присел рядом, взглянул в глаза с красной сеточкой сосудов. И ни следа, ни намека на страх — только вызов. Мразь.
Сдвинулся в сторону затихшей рядом его жены… А вот и страх появился, да какое там — настоящая паника.
— Нет… — прохрипел.
За себя, значит, не боится, только за нее? Ладно, не плачь, не съем я твое сокровище. Когда-то ведь не съел.
Поднял ее, усадил, прислонив к ближайшей стене:
— Эннервейт!
Открыла глаза, закашлялась. И тоже зашарила взглядом по комнате, наткнулась на этого — и губы задрожали.
— Мы правда… ничего… не знаем… — прошептала.
Приподнял за подбородок, заглядывая в глаза — как тогда, в лесу.
— Позволишь убедиться? — и провалился в темный туннель огромного зрачка. Радужки почти не видать… «Ореховой» — помнит, помнит — радужки.
Палочка…
«Левиоса»…
Так, это видели, дальше.
Полет, небо над головой…
А сейчас…
И тут она спокойно, мягко выставила его из своего сознания. Как хозяйка респектабельного магазина на Диагонн-аллее выпроваживает забредшего погреться бродягу. Твою же мать!
— Алиса, сейчас не подходящее время для таких шуток. Я не закончил.
Снова откашлялась. Заговорила, едва шевеля губами. Родольфусу пришлось даже наклониться, чтобы разобрать слова:
— Метод Селдона… не самый лучший… — усмехнулась: — Ты так ничему и не научился… И ничего… ничего не понял…
Поднялся, подошел к наружной стене, провел ладонью по старой, почерневшей от времени кладке. Вдруг показалось, что камни, еще вчера неподвижные, едва заметно покачиваются, как гнилые зубы в челюсти старика-нищего. Толкнул: задрожали сильнее, скреплявший их раствор посыпался, пачкая руку серой пылью.
Дыхание перехватило, и Родольфус вернулся к кровати, упал на нее, уверенный, что сходит с ума. Сколько раз он представлял себе именно такое: стена рушится, тяжелые камни разлетаются по ветру, будто бумажные птички-записки по министерским коридорам. Шаг вперед — и свобода. Каждый день представлял, подсовывал картинку снующим вдоль решетки дементорам. Их наверняка уже тошнило от такой однообразной диеты.
Гул усиливался, давил на уши, тараном врывался в мозг. Камни тряслись уже явственно, держась вместе только силой инерции. Вот выпал первый из них, и остальные, точно дождавшись, посыпались вниз горошинами. Огромными угловатыми горошинами не легче сотни фунтов каждая…
В проем ворвался студеный январский ветер, охладил пылающее лицо, кашлем вывернул легкие, сливаясь с отчаянным криком:
— Я… Да-а! Свободен!
Шаг вперед — свобода… Свободное падение. Ветер сжал в ледяных объятиях, а серые волны стремительно приближаются.
— Идиотом был, идиотом остался, — Белла меряла шагами гостиную. Рваная, угловатая тень металась за ней, то скользя по полу, то взмывая на стены, то на мгновенье замирая сказочным чудовищем. — А если бы я тебя не поймала?
— Искупался бы, — пожал плечами Родольфус. Если бы… Если бы у лошади были крылья и клюв, она была бы гиппогрифом. К чему теперь себя накручивать, беспокоясь из-за неслучившегося? Он был дома, Белла была рядом… Жизнь продолжалась, пусть и перепрыгнув через четырнадцать лет кошмара. И можно было считать, что он в итоге победил.
А ведь когда-то казалось, что проиграл — явно, непоправимо.
Декабрь, 1981
— Да не знают они ничего, не знают, — казалось, еще немного, и Крауч совсем перестанет соображать, и его тихий, спокойный голос законченного отличника сорвется, переходя в отчаянный вопль. — Мы ошиблись, Белла, ты слышишь, мы ошиблись…
— Руди, он прав, — У брата голос не дрожал, но чувствовалось, что и ему не по себе от разворачивающегося у них на глазах действа. — Уйми свою ненормальную и сматываемся, пока сюда не явилась половина аврората.
Легко сказать: уйми. Палочка в руке Беллы чуть подрагивала, но луч заклинания не отпускал корчившееся на полу тело. Голос Лонгботтом давно сорвал, и теперь из его горла вырывались только тихие, но от этого еще более страшные хрипы.
— Ты… не можешь… не знать… — Белла хрипела не хуже пленника.
Подошел, встряхнул за плечи, развернул к себе, обрывая заклинание. На мгновенье сердце ёкнуло, когда встретился с совершенно безумным взглядом. Но взял себя в руки, рявкнул:
— Хватит!
Вроде, дошло: взглянула почти осмысленно.
— Что ты предлагаешь?!
— Сядь! — подтолкнул ее к одному из кресел у камина. Вроде несильно, но жена отлетела, рухнула в темно-зеленую плюшевую глубину. — Я с ними поговорю.
Сначала шагнул к Лонгботтому. К Фрэнку этому, скорчившемуся на ковре, где к ярко-красным пятнам экзотических цветов теперь добавились темно-красные. Кровь.
Носком ботинка перевернул замершее в позе эмбриона тело. Лицо — один сплошной синяк, губы разбиты, одно ухо полуоторвано. Смотреть противно.
Преодолевая брезгливость, присел рядом, взглянул в глаза с красной сеточкой сосудов. И ни следа, ни намека на страх — только вызов. Мразь.
Сдвинулся в сторону затихшей рядом его жены… А вот и страх появился, да какое там — настоящая паника.
— Нет… — прохрипел.
За себя, значит, не боится, только за нее? Ладно, не плачь, не съем я твое сокровище. Когда-то ведь не съел.
Поднял ее, усадил, прислонив к ближайшей стене:
— Эннервейт!
Открыла глаза, закашлялась. И тоже зашарила взглядом по комнате, наткнулась на этого — и губы задрожали.
— Мы правда… ничего… не знаем… — прошептала.
Приподнял за подбородок, заглядывая в глаза — как тогда, в лесу.
— Позволишь убедиться? — и провалился в темный туннель огромного зрачка. Радужки почти не видать… «Ореховой» — помнит, помнит — радужки.
Палочка…
«Левиоса»…
Так, это видели, дальше.
Полет, небо над головой…
А сейчас…
И тут она спокойно, мягко выставила его из своего сознания. Как хозяйка респектабельного магазина на Диагонн-аллее выпроваживает забредшего погреться бродягу. Твою же мать!
— Алиса, сейчас не подходящее время для таких шуток. Я не закончил.
Снова откашлялась. Заговорила, едва шевеля губами. Родольфусу пришлось даже наклониться, чтобы разобрать слова:
— Метод Селдона… не самый лучший… — усмехнулась: — Ты так ничему и не научился… И ничего… ничего не понял…
Страница 8 из 15
