Фандом: Гарри Поттер. Пережив кризис в своих отношениях, Гарри и Северус наконец обрели счастье и покой. Но однажды на совершенно рядовом дежурстве в Гарри попадает странное и страшное проклятие…
203 мин, 12 сек 11137
С Джинни мы расстались очень спокойно. Я набрался храбрости, объяснил, что девушки — это, по-видимому, все-таки не мое, и попросил прощения за ее возможные разбитые надежды. Насчет ее сердца я почему-то был более спокоен. Она весьма внимательно посмотрела на меня, прикидывая, стоит ли тратить на такого безнадежного идиота ее знаменитый летучемышиный сглаз, но ничего такого не сотворила, а просто бросила:
— Дурак ты, Гарри Поттер, — развернулась на каблуках и ушла. А через два дня я уже снова увидел ее в обнимку с Дином Томасом.
Я же испытал огромное облегчение. Наверное, я действительно был дураком. Но зато дураком свободным.
Еще через месяц после этого, когда в ответ на мое очередное хамство на уроке ЗОТИ мой самый ненавистный учитель в Хогвартсе — Северус Снейп — назначил мне уж не знаю какую по счету отработку, Симус, проходя мимо, толкнул меня плечом, заговорщицки подмигнул и сказал так, чтобы нас не услышали:
— Давай, Поттер, покажи класс слизеринскому ублюдку!
— О чем ты?
Он взглянул на меня с какой-то жалостью, словно я был калекой, и, присвистнув, заметил:
— Да все только и ждут, чтобы ты этого гада доконал! Вот знаешь, Гарри, серьезно, если бы вы друг друга так не ненавидели, можно было бы предположить, что между вами что-то есть. Он же ни на кого так не бросается! Посмотреть, как ты его доводишь — это прямо загляденье! Мы тут с ребятами на галлеон поспорили: выдержит он твои фокусы до конца года или уйдет к драккловой бабушке.
Я не обратил внимания на его болтовню, хотя во многом он был прав: о нашей со Снейпом взаимной ненависти по школе ходили легенды еще с моего первого курса. Он никогда не упускал случая снять с меня невесть какое количество баллов под любым предлогом, назначал отработку за отработкой, а я в ответ еще больше дерзил и огрызался.
А уж после нашего совсем уж неудачного опыта частных занятий окклюменцией (когда я влез в Омут памяти и стал свидетелем, как над Снейпом-подростком издевался мой собственный отец с приятелями) дела пошли из рук вон плохо. И ведь я хотел подойти и извиниться перед ним: и за отца, который, по-видимому, здорово портил ему кровь во время их учебы в Хогвартсе, и за свое неуемное любопытство, но он всегда был такой неприступно-холодный, что я просто боялся разбиться об эту холодность, как волны разбиваются о скалы.
В общем, я в тот вечер, как обычно, плелся на отработку, уже «предвкушая» долгие часы нудной и тяжелой работы, которой загрузит меня Снейп. Я увидел его издалека: даже с моим отвратительным зрением сложно было не узнать его высокую худую фигуру, только на сей раз никакой фирменной летящей походкой он не шел, а тащился, придерживаясь за стену, и ноги у него явно заплетались.«Пьяный», — сначала подумалось мне. Однако я отмел эту мысль, как совершенно абсурдную: во-первых, мне трудно было вообразить, что Снейп позволил бы себе напиться до такого состояния, назначив мне отработку ровно в девять (как-то не в его правилах было так терять лицо перед учениками), а во-вторых, на пьяного он был похож не больше, чем дядя Вернон на балерину Ковент-Гардена. Накинув мантию-невидимку, которую я по указанию Дамблдора весь год таскал с собой, и подобравшись к нему поближе, я заметил, что он весь дрожал мелкой дрожью и тихо постанывал на каждом шагу. Покопавшись в памяти, я понял, что пару лет назад и сам испытал нечто подобное. На четвертом курсе, на кладбище, когда Волдеморт пытал меня Круциатусом, у меня потом вот так же тряслись руки и ноги, а любое движение вызывало нестерпимую боль. Первым моим порывом было стянуть мантию и поспешить к нему на помощь, но затем я просто испугался. Я представил себе, что он со мной сделает, если я вторгнусь на его территорию и увижу его слабость. И я позорно сбежал. Я вернулся в гостиную Гриффиндора, объяснив недоумевающим Рону и Гермионе, что Снейпу было не до меня (в общем-то, в этом я почти не соврал!), и поэтому он перенес отработку на другое время.
В ту ночь я совсем не спал. Моя совесть вцепилась в меня мертвой хваткой и не желала отпускать.
«Ты бросил страдающего человека одного», — вопила она.
«Но это же Снейп!» — пытался отбиться я.
«Какая разница! Ты прекрасно знаешь, на чьей он стороне, откуда возвращался и почему был в таком виде! — не отступала она. — Ты обязан был помочь ему, даже если взамен он пустил бы в тебя Непростительное заклятие!»
Бой с собственной совестью я проиграл немилосердно, а на следующее утро, притащившись в Большой зал дико невыспавшимся и с головной болью, увидел его — бледного и с залегшими под глазами тенями, но абсолютно прямо восседавшего за преподавательским столом. Только, как я успел заметить, тарелка перед ним была совершенно пуста.
Сдвоенную пару ЗОТИ со слизеринцами в тот день тоже не отменили. Снейп вел урок как обычно, закончил тему об инферналах, задал написать эссе об этих «милашках» длиной не менее пятнадцати дюймов, а перед самым колоколом прошелся по ряду и остановился около нашей с Роном парты.
— Дурак ты, Гарри Поттер, — развернулась на каблуках и ушла. А через два дня я уже снова увидел ее в обнимку с Дином Томасом.
Я же испытал огромное облегчение. Наверное, я действительно был дураком. Но зато дураком свободным.
Еще через месяц после этого, когда в ответ на мое очередное хамство на уроке ЗОТИ мой самый ненавистный учитель в Хогвартсе — Северус Снейп — назначил мне уж не знаю какую по счету отработку, Симус, проходя мимо, толкнул меня плечом, заговорщицки подмигнул и сказал так, чтобы нас не услышали:
— Давай, Поттер, покажи класс слизеринскому ублюдку!
— О чем ты?
Он взглянул на меня с какой-то жалостью, словно я был калекой, и, присвистнув, заметил:
— Да все только и ждут, чтобы ты этого гада доконал! Вот знаешь, Гарри, серьезно, если бы вы друг друга так не ненавидели, можно было бы предположить, что между вами что-то есть. Он же ни на кого так не бросается! Посмотреть, как ты его доводишь — это прямо загляденье! Мы тут с ребятами на галлеон поспорили: выдержит он твои фокусы до конца года или уйдет к драккловой бабушке.
Я не обратил внимания на его болтовню, хотя во многом он был прав: о нашей со Снейпом взаимной ненависти по школе ходили легенды еще с моего первого курса. Он никогда не упускал случая снять с меня невесть какое количество баллов под любым предлогом, назначал отработку за отработкой, а я в ответ еще больше дерзил и огрызался.
А уж после нашего совсем уж неудачного опыта частных занятий окклюменцией (когда я влез в Омут памяти и стал свидетелем, как над Снейпом-подростком издевался мой собственный отец с приятелями) дела пошли из рук вон плохо. И ведь я хотел подойти и извиниться перед ним: и за отца, который, по-видимому, здорово портил ему кровь во время их учебы в Хогвартсе, и за свое неуемное любопытство, но он всегда был такой неприступно-холодный, что я просто боялся разбиться об эту холодность, как волны разбиваются о скалы.
В общем, я в тот вечер, как обычно, плелся на отработку, уже «предвкушая» долгие часы нудной и тяжелой работы, которой загрузит меня Снейп. Я увидел его издалека: даже с моим отвратительным зрением сложно было не узнать его высокую худую фигуру, только на сей раз никакой фирменной летящей походкой он не шел, а тащился, придерживаясь за стену, и ноги у него явно заплетались.«Пьяный», — сначала подумалось мне. Однако я отмел эту мысль, как совершенно абсурдную: во-первых, мне трудно было вообразить, что Снейп позволил бы себе напиться до такого состояния, назначив мне отработку ровно в девять (как-то не в его правилах было так терять лицо перед учениками), а во-вторых, на пьяного он был похож не больше, чем дядя Вернон на балерину Ковент-Гардена. Накинув мантию-невидимку, которую я по указанию Дамблдора весь год таскал с собой, и подобравшись к нему поближе, я заметил, что он весь дрожал мелкой дрожью и тихо постанывал на каждом шагу. Покопавшись в памяти, я понял, что пару лет назад и сам испытал нечто подобное. На четвертом курсе, на кладбище, когда Волдеморт пытал меня Круциатусом, у меня потом вот так же тряслись руки и ноги, а любое движение вызывало нестерпимую боль. Первым моим порывом было стянуть мантию и поспешить к нему на помощь, но затем я просто испугался. Я представил себе, что он со мной сделает, если я вторгнусь на его территорию и увижу его слабость. И я позорно сбежал. Я вернулся в гостиную Гриффиндора, объяснив недоумевающим Рону и Гермионе, что Снейпу было не до меня (в общем-то, в этом я почти не соврал!), и поэтому он перенес отработку на другое время.
В ту ночь я совсем не спал. Моя совесть вцепилась в меня мертвой хваткой и не желала отпускать.
«Ты бросил страдающего человека одного», — вопила она.
«Но это же Снейп!» — пытался отбиться я.
«Какая разница! Ты прекрасно знаешь, на чьей он стороне, откуда возвращался и почему был в таком виде! — не отступала она. — Ты обязан был помочь ему, даже если взамен он пустил бы в тебя Непростительное заклятие!»
Бой с собственной совестью я проиграл немилосердно, а на следующее утро, притащившись в Большой зал дико невыспавшимся и с головной болью, увидел его — бледного и с залегшими под глазами тенями, но абсолютно прямо восседавшего за преподавательским столом. Только, как я успел заметить, тарелка перед ним была совершенно пуста.
Сдвоенную пару ЗОТИ со слизеринцами в тот день тоже не отменили. Снейп вел урок как обычно, закончил тему об инферналах, задал написать эссе об этих «милашках» длиной не менее пятнадцати дюймов, а перед самым колоколом прошелся по ряду и остановился около нашей с Роном парты.
Страница 30 из 56
