Фандом: Гарри Поттер. Все мы знаем Поттера, как спасителя магического мира и героя-одиночку. Но почему-то напрочь забываем о том, что он, в первую очередь, подросток со своими переживаниями и желаниями. Что, если совершенно внезапно одним из таких вот его желаний стала лучшая подруга? И сможет ли подростковая похоть, порожденная разбушевавшимися гормонами, перерасти в нечто большее?
404 мин, 12 сек 16287
Раньше ей казалось, что все эти животные порывы — точно не про нее. Гермиона просто не представляла, что означает «терять контроль над собой». Она полагала, что на такое способны лишь слабые духом люди. Но здесь дело было в другом. Сейчас она теряла контроль почти осознанно. Она упустила тот момент, когда ее руки перестали отталкивать Гарри, а ее рот призывно открылся для его требовательного языка. Но это произошло, и хотя голос разума все еще хрипел в ушах, она не желала его слушать, позволяя Гарри целовать себя.
Она немного пришла в себя лишь в тот момент, когда сильные пальцы скользнули под юбку. Почти уснувший было страх снова встрепенулся внутри, роняя сбивчивые мысли:
О, нет! Он не должен! Ему нельзя… Я не готова!
Впрочем, была и еще одна, немного чуждая: «Он узнает, как там мокро!» Эта мысль была самой стыдной. А еще она заводила. До одурения. И что-то подсказывало: если Гарри обнаружит это, он уже не остановится. Собрав остатки воли в кулак, Гермиона прошептала:
— Гарри, нет, пожалуйста!
— Я не сделаю тебе больно, Гермиона. Просто дай… дай мне почувствовать тебя!
Почувствовать. Не «трахнуть», не «облапать», не «грязно залезть тебе в трусы». Почувствовать. Всего лишь слово, но оно сделало свое дело — Гермионе нестерпимо захотелось подарить ему такую возможность. Ведь это Гарри и он обещал не делать ей больно. И то, как его пальцы скользнули под влажную ткань трусов, не было больно. Это было невыносимо, потому что впервые в своей жизни Гермиона ощутила неповторимые электрические разряды вожделения, прокатывающиеся по телу. Впервые она ощутила совершенно неясное ей желание насадиться на эти пальцы, ласкающие ее, и ощутить их внутри себя. А еще ей хотелось стонать. Это было за гранью ее понимания, просто в тот момент, когда Гарри надавил на особенно чувствительную точку, Гермионе захотелось откинуться на стену, грязно тереться об руку, вытворяющую с ней что-то невообразимое, и стонать. В голос. Собственно, это она и сделала, чувствуя, как через горло ее покидает малая часть напряжения, сосредоточенного между ног.
Правда страх тоже не сдавался: он напомнил ей о боли, которую Гарри обещал ей не причинять, но можно ли было доверять ему в таком состоянии? Ослабевшими руками Гермиона сжала плечи навалившегося на нее Поттера. Она разрывалась между «О, боже мой, умоляю, не останавливайся!» и«Прекрати это, пока оно не уничтожило всё. Не уничтожило нас»… Потому что в прояснившемся сознании вдруг четко вспыхнуло понимание: больше всего на свете она не хочет, чтобы всё, что было между ними, оборвалось вот на этом моменте. Липком, одурманивающем, лишающем самоконтроля моменте.
Гарри остановился. Его расширившиеся из-за полутьмы и похоти зрачки напоминали тлеющие угли, но он остановился. Невыносимо медленно убрал свои пальцы, а затем снова прижал Гермиону к себе. Он и не думал прекращать свою пытку. Наклонился и опалил ухо жестоким шепотом:
— Ты такая мокрая, Гермиона. Это сводит меня с ума, черт! Блять, ты знаешь, как сильно я хочу в тебя? И как я хочу, чтобы ты стонала… стонала подо мной…
Он как будто и не убирал руку. Эти слова заставляли Гермиону сгорать от стыда, но они же словно продолжали ласку, затеянную пальцами. Она физически ощущала, как новые порции смазки сочатся из нее, а тело заходится мелкой дрожью.
— Я хочу ласкать тебя языком, — он быстро провел рукой по животу, ниже, к сжавшимся бедрам и обратно. — Ты даже не представляешь, как я хочу облизать всё твое тело…
Эти слова ядом вливались в Гермиону, отравляя остатки здравого смысла. В голове не осталось связных мыслей, лишь жажда ощущений. И, о боже, это стыдно, но она чувствовала, как страстно желает, чтобы Гарри исполнил свою угрозу. Это было необъяснимо, совершенно не свойственно ей, безнравственно и так сладко, это было чем-то инстинктивным: желание, чтобы язык, ласкающий ее шею, скулы, губы, рот, проник между ног, вылизывал ее, перенимая невыносимую болезненную пульсацию. Она почти была готова умолять его об этом, но внезапно Гарри сник, как будто где-то внутри него сели батарейки. Это резкое изменение отрезвило Гермиону, но то, с каким отчаянием Гарри уткнулся лбом в ее шею, оказалось сильнее голоса пробудившегося разума.
Гермиона скользнула руками по напряженной спине, ощущая выступающие мышцы, мысленно моля, чтобы эти ощущения отвлекли ее от того, что она вновь чувствовала в районе своего правого бедра. Это заставило ее вздрогнуть, а Гарри — сжать ее плечи до судороги.
— Я… Боже, я не собираюсь… Гермиона! Я не собираюсь делать тебе больно!
Она знала. И это знание вытесняло сосущее чувство страха, сдавливающее горло чувство стыда, шершавые, царапающие кожу изнутри сомнения. А потом он решил добить эти сомнения, раздавив их следующей фразой:
— Умом я понимаю, что нельзя этого делать, но… Ох, Гермиона, я так сильно, так неконтролируемо хочу тебя!
Она немного пришла в себя лишь в тот момент, когда сильные пальцы скользнули под юбку. Почти уснувший было страх снова встрепенулся внутри, роняя сбивчивые мысли:
О, нет! Он не должен! Ему нельзя… Я не готова!
Впрочем, была и еще одна, немного чуждая: «Он узнает, как там мокро!» Эта мысль была самой стыдной. А еще она заводила. До одурения. И что-то подсказывало: если Гарри обнаружит это, он уже не остановится. Собрав остатки воли в кулак, Гермиона прошептала:
— Гарри, нет, пожалуйста!
— Я не сделаю тебе больно, Гермиона. Просто дай… дай мне почувствовать тебя!
Почувствовать. Не «трахнуть», не «облапать», не «грязно залезть тебе в трусы». Почувствовать. Всего лишь слово, но оно сделало свое дело — Гермионе нестерпимо захотелось подарить ему такую возможность. Ведь это Гарри и он обещал не делать ей больно. И то, как его пальцы скользнули под влажную ткань трусов, не было больно. Это было невыносимо, потому что впервые в своей жизни Гермиона ощутила неповторимые электрические разряды вожделения, прокатывающиеся по телу. Впервые она ощутила совершенно неясное ей желание насадиться на эти пальцы, ласкающие ее, и ощутить их внутри себя. А еще ей хотелось стонать. Это было за гранью ее понимания, просто в тот момент, когда Гарри надавил на особенно чувствительную точку, Гермионе захотелось откинуться на стену, грязно тереться об руку, вытворяющую с ней что-то невообразимое, и стонать. В голос. Собственно, это она и сделала, чувствуя, как через горло ее покидает малая часть напряжения, сосредоточенного между ног.
Правда страх тоже не сдавался: он напомнил ей о боли, которую Гарри обещал ей не причинять, но можно ли было доверять ему в таком состоянии? Ослабевшими руками Гермиона сжала плечи навалившегося на нее Поттера. Она разрывалась между «О, боже мой, умоляю, не останавливайся!» и«Прекрати это, пока оно не уничтожило всё. Не уничтожило нас»… Потому что в прояснившемся сознании вдруг четко вспыхнуло понимание: больше всего на свете она не хочет, чтобы всё, что было между ними, оборвалось вот на этом моменте. Липком, одурманивающем, лишающем самоконтроля моменте.
Гарри остановился. Его расширившиеся из-за полутьмы и похоти зрачки напоминали тлеющие угли, но он остановился. Невыносимо медленно убрал свои пальцы, а затем снова прижал Гермиону к себе. Он и не думал прекращать свою пытку. Наклонился и опалил ухо жестоким шепотом:
— Ты такая мокрая, Гермиона. Это сводит меня с ума, черт! Блять, ты знаешь, как сильно я хочу в тебя? И как я хочу, чтобы ты стонала… стонала подо мной…
Он как будто и не убирал руку. Эти слова заставляли Гермиону сгорать от стыда, но они же словно продолжали ласку, затеянную пальцами. Она физически ощущала, как новые порции смазки сочатся из нее, а тело заходится мелкой дрожью.
— Я хочу ласкать тебя языком, — он быстро провел рукой по животу, ниже, к сжавшимся бедрам и обратно. — Ты даже не представляешь, как я хочу облизать всё твое тело…
Эти слова ядом вливались в Гермиону, отравляя остатки здравого смысла. В голове не осталось связных мыслей, лишь жажда ощущений. И, о боже, это стыдно, но она чувствовала, как страстно желает, чтобы Гарри исполнил свою угрозу. Это было необъяснимо, совершенно не свойственно ей, безнравственно и так сладко, это было чем-то инстинктивным: желание, чтобы язык, ласкающий ее шею, скулы, губы, рот, проник между ног, вылизывал ее, перенимая невыносимую болезненную пульсацию. Она почти была готова умолять его об этом, но внезапно Гарри сник, как будто где-то внутри него сели батарейки. Это резкое изменение отрезвило Гермиону, но то, с каким отчаянием Гарри уткнулся лбом в ее шею, оказалось сильнее голоса пробудившегося разума.
Гермиона скользнула руками по напряженной спине, ощущая выступающие мышцы, мысленно моля, чтобы эти ощущения отвлекли ее от того, что она вновь чувствовала в районе своего правого бедра. Это заставило ее вздрогнуть, а Гарри — сжать ее плечи до судороги.
— Я… Боже, я не собираюсь… Гермиона! Я не собираюсь делать тебе больно!
Она знала. И это знание вытесняло сосущее чувство страха, сдавливающее горло чувство стыда, шершавые, царапающие кожу изнутри сомнения. А потом он решил добить эти сомнения, раздавив их следующей фразой:
— Умом я понимаю, что нельзя этого делать, но… Ох, Гермиона, я так сильно, так неконтролируемо хочу тебя!
Страница 107 из 110
