Проводники

Пока Цеванг и Фрэнсис перекидывались шуточками, а затем довольно увесистыми комьями снега, Джордж остановился, пропустив мимо себя вереницу пыхтящих и с трудом передвигающих ногами альпинистов.

Он подождал Василия и зашагал с ним рядом. Некоторое время проводник молча вглядывался в почти закрытое защитными очками лицо паренька. Затем отвернулся и, глядя вперед, произнес:

— Знаешь, почти все новички сейчас думают так же. «И чего это мне дома не сиделось?».

Василий продолжал топать и сопеть.

— Но ты ведь попробовал, — тихо говорил Джордж.

— Может, высотные восхождения — не твое призвание. Зато ты будешь знать это наверняка. Ведь если ничего не пробовать, можно пройти мимо того, что однажды станет целью твоей жизни. Если бы люди чаще слушались советов разума, мы вряд ли открыли бы Северный Полюс, полетели в космос или… — проводник слегка вздохнул.

— Покорили бы Эверест. Мы живем, чтобы радоваться. Искать то, что приносит нам радость. Так что не жалей о попытках. Выше нос, парень. И сосредоточься на дороге, а не на том, чтобы мотать сопли на кулак, окей?

Вася шагал, угрюмо уставившись себе под ноги. Поземка бросила ему в лицо горсть снега. Он вздрогнул. Встряхнулся. Огляделся вокруг.

Гора.

От треугольной вершины вился по небу снежный шлейф. Красиво. В ушах, даже через шапку и капюшон куртки слышался протяжный, певучий свист ветра. Единственный звук, не нарушающий, а гармонирующий с величественным горным безмолвием.

И стоило Василию услышать эту тишину, как на него снизошло внезапное спокойствие. Ноги по-прежнему ныли, усталость и холод никуда не делись, но на душе стало… мирно. Улеглась обида, перестали грызть сомнения. В голову полезли оптимистические и до странного уверенные мысли.

«Другие немногим лучше меня. Все ошибаются, бывает. Главное — я попробовал. Лучше попробовать и пожалеть, чем вечно жалеть, что не попробовал. Ну их всех к черту! Зато у меня будет, о чем вспомнить и что порассказать! … Это, конечно, если я вернусь. А чтобы вернуться, надо прекращать жалеть себя и сосредоточиться!».

Василий распрямил плечи и зашагал быстрее.

— Хитрец! — смеялся Цеванг, указывая пальцем на Джорджа.

— Харизматичный, гад! Умеет дать вдохновляющего пинка, умеет!

— Ну, это же Джордж, — веско заметила Фрэнсис.

Несмотря на свое шутливое ворчание, девушка была рада, что мужчины пришли и остались помочь. Группа и правда была сложная.

— Дааа, — уже тише протянул Цеванг.

— Он ведь ЕЕ человек. Можно даже сказать — ЕЕ первый мужчина. Вот ты хихикаешь, бесстыдница. А если бы я оказался дома, то рассказал бы детям такую легенду…

Жила некогда на свете могущественная и жестокая волшебница Чомо-Канкар. Была она так ослепительно прекрасна, что многие мужчины теряли разум и гибли в бесплодных попытках подвигом заслужить ее любовь. Но так уж было суждено, что единственный мужчина, наконец покоривший гордую красавицу, любил другую, простую, земную женщину. В ярости Чомо-Канкар убила своего избранника и обняла его мертвое тело так крепко, что они навеки остались вместе. Он превратился в белый камень, а она — в самую высокую и прекрасную гору мира…

Цеванг сделал широкий жест рукой. Фрэнсис, слушавшая с искренним интересом, лукаво прищурилась.

— Болливуд… по тебе плачет! — и ловко увернулась от дружеского пинка.

Темнело. Времени и уходящего света оставалось только-только миновать опасный карниз. Полторы мили относительно легкого пути — и восхожденцев встретит промежуточный лагерь. Но у карниза случилась задержка, и последние альпинисты, и в их числе Василий, шли над пропастью уже в темноте. Один из гидов, как положено, «пас отставших» но карниз все равно проходили по одному.

… Дэвид полз по скале вниз головой, скрежеща черными ногтями об оголенные ветром камни. До него донесся запах чужого тепла, чужих эмоций — страха, радости, возбуждения, боли. Когда альпинисты прижимались к скале, она передавала пульсацию их живых сердец. Все это порождало в Неприкаянном жуткую и слепую ненависть.

Пристегнувшись к перилам, Вася шел вперед. Большую часть пути он одолел благополучно. Оставалось обогнуть пузатый выступ, а там уже…

На выступ, прямо на уровне Васькиного носа легла чья-то рука в потертой черной перчатке. Неужели кто-то идет назад?

— Эй! Возвращайся давай! — на ломаном английском крикнул Вася.

— Я же…

Из-за уступа, в след за рукой, показалось человеческое лицо… Или то, что от него осталось!

Почерневшее. Обмороженная кожа слезала лоскутьями. Белела оголившаяся челюсть. Вместо отвалившегося носа зияла треугольная дыра. Внутри глазниц едва проглядывали белки запавших глаз.

Василий заорал — а кто на его месте не заорал бы? — и отпрянул назад. Натянулась веревка, неприятно звякнул карабин. Мерзлая земля ушла из-под ног…