Проводники

Джордж схватил барахтающегося Васю за шиворот и попрочнее поставил на карниз.

— Дэвид. Отойди, — Проводник встал между судорожно вжавшимся в стену Матроскиным и напугавшим его существом.

— Он ни в чем перед тобой не виноват. Здесь нет тех, кого ты ищешь.

Черная тень молча покачивалась, взирая на Джорджа мутно-белыми огоньками глаз.

— Я все равно не позволю тебе причинить им вред, — продолжал Проводник.

— Лучше одумайся. Ты уже отделился от толпы Неприкаянных. Ты осознаешь себя. Довольно искать виноватых. Отпусти это. И ты освободишься.

Челюсти мертвеца разомкнулись со скрипом.

— Где? — послышался сиплый шепот.

— Где ты был, когда я умирал один?

— Я не всесилен. ОНА так решила. Ты сам бросил ЕЙ вызов и проиграл, как и каждый из нас. Да, люди подло поступили, оставив тебя умирать. Но ты знал, на что идешь. Освободи путь.

Джордж шагнул мертвецу навстречу. Силуэт заколебался, потускнел и растаял в сумраке.

Неизвестно откуда, крепко зажмурившийся Василий понял, что можно открыть глаза. В отчаянном рывке он преодолел последние метры карниза и бросился на более надежную землю, в руки подоспевших на его вопли руководителя и инструктора.

— Что случилось!

— Так вопил, что лавина могла сойти!

— Я… я… я…

— Вася отдышался, обшаривая взглядом пустой карниз.

— Кажись, видел… Черного Альпиниста! И я… я оступился. А потом… что-то дернуло… забросило назад, чес слово! И парализовало — я двинуться не мог! Раньше слышал, что ему нельзя смотреть в глаза. Зажмурился и молился. Потом вот… отпустило. И я тут.

Инструктор раздраженно вздохнул и выпрямился, даже не помогая Матроскину встать.

— От кислородного голодания и не то привидится… Зря я вам в лагере байки травил. Впечатлительные, однако…

— Проморгала! Прости…

— Фрэнсис примчалась на место происшествия стрелой.

— Японка совсем выбилась из сил, и я старалась помочь.

— Ты все правильно сделала. Мы не можем быть в двух местах одновременно.

Фрэнсис быстро кивнула, показывая деликатному Джорджу, что самобичеванием заниматься не намерена, и подбадривать ее не надо. Затем, болезненно поморщившись, спросила:

— Дэвид, да?

— Ага, — подтвердил Цеванг.

— Соседушка шалит! По-моему, он никого убивать не собирался. Напугал паренька, и тот сам полетел с карниза.

Девушка нервно покусывала губу. Мужчины мельком переглянулись. Фрэнсис сжала кулаки и дернула коленом, будто собиралась топнуть от досады. Только тут стало понятно, что перекашивающая ее лицо гримаска не что иное, как острая, до боли, жалость.

— Я знаю, каково ему. Девять лет я была Неприкаянной, металась по горе, чувствуя только голод, холод, тоску и грызущую обиду. На всех… и себя в том числе, — в какой-то момент по лицу девушки пробежала тень, на миг проступили страшные следы тления, но быстро исчезли, когда Фрэнсис дрогнувшими пальцами дотронулась до нагрудного кармана, где, все знали, хранится заветная записка сына.

— Йен меня спас. Доказал, что мир не состоит из равнодушных людей… И мой ребенок не ненавидит меня за то, что остался один.

— Да, Йен молодец! — поддакнул индус, водружая руку Фрэнсис на плечо.

— Разное про него говорят, но ведь плохих или хороших людей не бывает. Бывают плохие или хорошие поступки. Он и мне хотел помочь тоже. И не беда, что не получилось! Главное внимание, намерение… Да я особо и не переживаю. Я ж теперь нечто вроде достопримечательности! — он потопал ногами, по-чаплински расставив в стороны носки ядовито-лимонных ботинок.

Фрэнсис внезапно почувствовала укол смущения. Наверно, стоило крепче держать нервы в кулаке. Не ей одной пришлось не сладко. Цеванга тоже бросили умирать. И повода гордиться своим мученичеством вовсе не было.

Она виновато посмотрела на Джорджа и вдруг ясно осознала, почему тот никогда не был Неприкаянным. Он заранее знал, что его не спасут. Ни на что не надеялся и ни о чем не сожалел. Он не предал своей мечты и не отступился от своих принципов. Поэтому, когда пришел его час, он, наверно, просто закрыл глаза и ждал, когда все кончится.

Надежда — именно то опасное чувство, что, разрушаясь, превращается в яд, наряду с сомнениями и сожалениями отравляющий душу, заставляя ее метаться в неудовлетворенности и ненависти, искать виновных и грызть саму себя от бессильной злости.

А Джордж ушел в мире с самим собой. Если он о чем и сожалел, то, наверно, о Рыжике, которого привел на верную смерть, и о той, чье потрепанное фото унесли с вершины ветра мстительной ревнивицы Чомо-Канкар. Сожаления о близких не могли отравить душу, они ее спасали.

— И Дэвид со временем это поймет, — будто продолжая ход мыслей Фрэнсис, вдруг произнес Джордж.

— И на горе одним проводником станет больше.