Psychotic Flower

Существо ухмыляется, качает головой и, подойдя вплотную, наклоняется надо мной.

— Ай-ай-ай! Какой позор для славного воина… Покряхтывая, я поднимаюсь на одной руке и заглядываю прямо в его желтые глаза.

— С-слушай, да кто ты вообще такой?

Он распрямляется и одаривает меня отменной порцией презрения.

— Х-ха! Так ты совсем ничего не помнишь? Ну да, впрочем, неважно… — он снова наклоняется и, взяв мою голову двумя пальцами левой руки за подбородок, подтягивает ее к своему лицу. Тонкие острые когти, выскочившие из конечных фаланг, вспарывают кожу, и по подбородку скатываются две крупные темные капли.

— Если тебе интересно мое имя, то у меня его нет. Все, что тебе, воин, достаточно знать, так это то, что здесь и сейчас я представляю Клан Серых Змей.

Он делает короткую паузу и продолжает.

— Но, так как ты ничего не помнишь, мне придется малость ввести тебя в курс дела… Щелчок двумя пальцами правой руки, и из них выскакивают острые длинные когти. Нашарив за моими ушами нейропорты, он снимает с них заглушки, вставляет туда пальцы — на максимальную глубину, — и по моему телу проходит чудовищная болевая волна.

Спина выгибается дугой, руки скребут по грязному снегу, и я кричу — долго, громко, срывая в кровь горло.

Через несколько секунд боль отступает, и на ее место приходит знание. Я вспоминаю все — кто я, кто он, и что вообще все это значит. Трясу головой и поднимаю глаза на клановца. На его лице играет понимающая улыбка.

— Ну что, воин, все вспомнил?

О да, чертова тварь, о да… Отороченные инеем крылья, ни с чем не сравнимое ощущение полета… Я был птицей. Я и сейчас ей являюсь.

Я — очередное воплощение Воина Стальных Крыльев.

Я — последний Ледяной Ястреб.

… Как мы, так и Змеи, существуем столько, сколько существует этот мир. Два родственных клана, находящихся в вечном противоборстве. Память о нашей вражде тонет в глубине бесконечных веков, и смысл ее уже давно растаял без следа во тьме прошлого. Однако, с тех пор, как в этом мире появились люди, нам пришлось кардинальнейшим образом менять тактику наших действий. Мы уже не можем позволить себе устраивать глобальные битвы, и поэтому раз в несколько сот лет мы выбираем в своих рядах по воину, представляя им решать дальнейшую судьбу наших кланов в одиночном поединке. Никогда еще эта система нас не подводила, но сейчас… Я не знаю, может, отказала наследственная память, может, еще что-то, но на этот раз я вспомнил все слишком поздно… И у меня нет меча.

Плоское лицо Змеи вплотную к моему, его пальцы соскальзывают с подбородка и мертвой хваткой вцепляются в глотку. Эти твари все просчитали — все до последней мелочи.

Эта ненавистная ухмылка, и я чувствую его смердящее дыхание.

— Ты влип, воин, капитально влип.

— Если ты хочешь меня убить — убивай, — я пытаюсь придать своему голосу нотки безразличия, но, учитывая мое теперешнее положение, это получается у меня не настолько хорошо, как хотелось бы.

— Убить? Ммм… вряд ли здесь применимо подобное понятие, птичка. Скорее это будет чем-то, наподобие перекачки — ты ведь знаком с этим процессом, не так ли? Помнится, в этом ты был настоящим профи.

Перекачка… Склизкая вонючая гадина… Да, я имею о ней представление. На самом деле, здесь нет ничего сложного — ты просто вытягиваешь из противника его память, его сущность, его жизненную силу, ты срастаешься с ним в одно целое, получая в свое распоряжение новую чистую плоть, равно как и боевые возможности представителя другого клана.

Конечно, я не могу о ней не знать — сколько раз я уже давил этих тварей, втаптывая в грязь сползающую с них кожу… — Ну да, впрочем, тебе-то будет уже все равно, — он издает короткий смешок, прикрыв рот ладонью.

— Так что, расслабься и получай удовольствие.

А что мне еще остается?

Холодный мокрый снег падает на лицо.

Плакать или смеяться?

В любом случае, я уже устал что-либо чувствовать.

Клановец распрямляется и, обнажив висящий у пояса меч, одним ловким движением всаживает его мне в живот, сжимая другой рукой горло, в зародыше гася вырывающийся из моей груди крик. Вынув клинок, он вытирает его о снег и вкладывает обратно в ножны, засовывает руку в рану и распускает в ней веер своих когтей. Затем вынимает ее и, поднеся ко рту, облизывает стекающую с пальцев темную кровь.

Боль настолько сильна, что я не могу сделать ни единого движения. Я просто лежу на почерневшем снегу, и тихие хрипы прорываются в ночной воздух сквозь сдавленное горло.