Проснувшись и открыв глаза, Альфред, прежде всего, увидел своё отражение в зеркале, которое стояло напротив его кровати. Почему-то он этого отражения испугался; показалось ему, что какой-то другой, незнакомый человек смотрит на него.
150 мин, 21 сек 19812
— Ты вскрикнул только один раз, когда положил ладонь на страницу. Потом глаза твои закатились, и ты упал на пол. Ты казался мёртвым, но когда я дотронулась до твоей руки, то почувствовала какое-то бешеное, невероятное биение твоего сердца. Словно бы и не сердце, а отбойный молоток… Потом — звонок в дверь. Оказывается, соседка услышала, как ты вскрикнул, и пришла выяснять, в чём дело. Я её убедила, что ты смотрел фильм ужасов, и она поверила. Закрыла я за ней дверь, бросилась к тебе, и только тогда заметила, что листок по-прежнему был прилеплен к твоей ладони. Я попыталась его отцепить. Не тут то было. Он словно бы стал частью твоего тела. А ты всё лежал такой же недвижимый. Но я понимала, что нельзя вызывать скорую помощь, что они не помогут. Перетащили тебя сюда, и всё это время просто шептала тебе на ухо слова любви. И вот ты вернулся…
— А лист?
— Он бесследно исчез.
Тут Альфред взглянул на свою ладонь, и воскликнул:
— Ты только посмотри!
Лист не просто исчез, он впитался в ладонь Альфреда, и теперь всю его ладонь занимал рисунок из стремительно двигающейся, но покрытой какой-то прозрачной плёнкой крови.
Глаз улавливал в этом тончайшем багровом узоре огромное количество мелких деталей, и от этого казалось, что там текут целые реки, на которые Альфред смотрел с большой высоты.
Елена уже привыкла ко всяким страшным чудесам, а поэтому спросила, по крайней мере, с внешним спокойствием:
— Что это?
— Вот это и есть план того, как нам попасть к вратам ада, — просто и уверенно ответил Альфред.
На его ладони изображено кровью было колесо, в ядре которого переплелись, бешено жаля друг друга какие-то гады. Нижняя часть колеса отображала ад, верхняя — небеса. Но на небесах ничего не было видно, они были застланы непроницаемой пеленой, так как не подобает и невозможно небеса изображать кровью. Кровь слишком тяжела, небеса не имеют веса.
Но нижняя часть, где царствовали демоны, боль, унижения и злоба — она была прорисована с такой отчётливостью, что, вглядываясь в неё, можно было сойти с ума, понимая, что созерцаешь целую вселенную, каким-то волшебством разместившуюся на этой ладони.
Но между небесами и адом, имелся ещё и мир живущих, разные части которого либо к небесам, либо к пеклу были ближе. Части близкие к небесам — эти высокие порывы человеческого духа, невозможно было разглядеть в бурной, мятежной крови, но части близкие к падению, там, где царила злоба, боль, негативные эмоции прорисовывались весьма чётко.
А в некоторых местах столько людского зла накопилось, что он разрывал границу между измерениями, и сливался с адом.
Одно из таких мест рванулось на Альфреда, захлестнуло воплем многотысячной толпы. Высокая, ржавая труба. Это он запомнил, а потом очнулся, и посмотрел на Елену.
По её щекам текли слёзы. Почему-то он подумал, что она узнала, что он не любит её, и поэтому сказал:
— Прости меня. Пожалуйста… прости…
Елена попыталась улыбнуться через слёзы. Молвила:
— О чём прощенья молишь? У тебя был такой вид, будто ты умираешь. Понимаешь, в какое то мгновенье я уверилась, что у тебя сердце остановилась…
Альфред сел на край своей кровати, и устало вздохнул. Он проговорил:
— Елена, я вспомнил, куда мы должны ехать. Или один я поеду. Я не зову тебя с собой, тебе всё же лучше домой вернуться, Елена.
— Нет. Я уже решила, что буду с тобой до конца. Так что рассказывай, куда мы должны ехать.
— Это крематорий. Старый. Давно им не пользовались, и, слава богу… Когда-то там людей сжигали.
— Во время войны, — догадалась Елена.
— Да, во время последней, самой страшной войны. Сжигали фашисты. Вели своих жертв: невинных детишек, просто людей честных, кто боролся с ними. Или кто в другом народе родился. Там, также как и в иных лагерях, дело это на конвейер поставлено было. Палачи сжигали своих жертв, насмехаясь, кричали, что отправляют их в ад. Не знали, безумцы, что только над телами, но не над душами властны. Души невинные в ад никак не попадут, а вот мучители на ад себя обрекли. И всё же в том месте столько горя, столько боли людской скопилась, что и появился разрыв в ад ведущий. Конечно, есть некий высший закон не позволяющий нашим мирам напрямую пересечься, но, сотворив некоторые заклятья, я всё же пройти туда. И ты, если будешь со мной…
— Да, я буду. Но…
— Тогда поедем. Я знаю дорогу. От нашего городка — пятьдесят километров.
— Знаю я это место, — кивнула Елена. — Это в стороне от дороги. Дурное место, там даже земля травы не родит, а деревья растут кривые, сухие и страшные. В бывшем концлагере собирались устроить музей памяти жертв фашизма, но ограничились одной памятной доской на воротах. Вообще ворота закрыты, но труба крематория возвышается над забором и полуразрушенными бараками как напоминание.
— Туда можно пробраться…
— В крематорий? — уточнила Елена.
— В печь.
Девушка вздрогнула, и, потупив взгляд, едва слышно переспросила:
— Что?
— А лист?
— Он бесследно исчез.
Тут Альфред взглянул на свою ладонь, и воскликнул:
— Ты только посмотри!
Лист не просто исчез, он впитался в ладонь Альфреда, и теперь всю его ладонь занимал рисунок из стремительно двигающейся, но покрытой какой-то прозрачной плёнкой крови.
Глаз улавливал в этом тончайшем багровом узоре огромное количество мелких деталей, и от этого казалось, что там текут целые реки, на которые Альфред смотрел с большой высоты.
Елена уже привыкла ко всяким страшным чудесам, а поэтому спросила, по крайней мере, с внешним спокойствием:
— Что это?
— Вот это и есть план того, как нам попасть к вратам ада, — просто и уверенно ответил Альфред.
На его ладони изображено кровью было колесо, в ядре которого переплелись, бешено жаля друг друга какие-то гады. Нижняя часть колеса отображала ад, верхняя — небеса. Но на небесах ничего не было видно, они были застланы непроницаемой пеленой, так как не подобает и невозможно небеса изображать кровью. Кровь слишком тяжела, небеса не имеют веса.
Но нижняя часть, где царствовали демоны, боль, унижения и злоба — она была прорисована с такой отчётливостью, что, вглядываясь в неё, можно было сойти с ума, понимая, что созерцаешь целую вселенную, каким-то волшебством разместившуюся на этой ладони.
Но между небесами и адом, имелся ещё и мир живущих, разные части которого либо к небесам, либо к пеклу были ближе. Части близкие к небесам — эти высокие порывы человеческого духа, невозможно было разглядеть в бурной, мятежной крови, но части близкие к падению, там, где царила злоба, боль, негативные эмоции прорисовывались весьма чётко.
А в некоторых местах столько людского зла накопилось, что он разрывал границу между измерениями, и сливался с адом.
Одно из таких мест рванулось на Альфреда, захлестнуло воплем многотысячной толпы. Высокая, ржавая труба. Это он запомнил, а потом очнулся, и посмотрел на Елену.
По её щекам текли слёзы. Почему-то он подумал, что она узнала, что он не любит её, и поэтому сказал:
— Прости меня. Пожалуйста… прости…
Елена попыталась улыбнуться через слёзы. Молвила:
— О чём прощенья молишь? У тебя был такой вид, будто ты умираешь. Понимаешь, в какое то мгновенье я уверилась, что у тебя сердце остановилась…
Альфред сел на край своей кровати, и устало вздохнул. Он проговорил:
— Елена, я вспомнил, куда мы должны ехать. Или один я поеду. Я не зову тебя с собой, тебе всё же лучше домой вернуться, Елена.
— Нет. Я уже решила, что буду с тобой до конца. Так что рассказывай, куда мы должны ехать.
— Это крематорий. Старый. Давно им не пользовались, и, слава богу… Когда-то там людей сжигали.
— Во время войны, — догадалась Елена.
— Да, во время последней, самой страшной войны. Сжигали фашисты. Вели своих жертв: невинных детишек, просто людей честных, кто боролся с ними. Или кто в другом народе родился. Там, также как и в иных лагерях, дело это на конвейер поставлено было. Палачи сжигали своих жертв, насмехаясь, кричали, что отправляют их в ад. Не знали, безумцы, что только над телами, но не над душами властны. Души невинные в ад никак не попадут, а вот мучители на ад себя обрекли. И всё же в том месте столько горя, столько боли людской скопилась, что и появился разрыв в ад ведущий. Конечно, есть некий высший закон не позволяющий нашим мирам напрямую пересечься, но, сотворив некоторые заклятья, я всё же пройти туда. И ты, если будешь со мной…
— Да, я буду. Но…
— Тогда поедем. Я знаю дорогу. От нашего городка — пятьдесят километров.
— Знаю я это место, — кивнула Елена. — Это в стороне от дороги. Дурное место, там даже земля травы не родит, а деревья растут кривые, сухие и страшные. В бывшем концлагере собирались устроить музей памяти жертв фашизма, но ограничились одной памятной доской на воротах. Вообще ворота закрыты, но труба крематория возвышается над забором и полуразрушенными бараками как напоминание.
— Туда можно пробраться…
— В крематорий? — уточнила Елена.
— В печь.
Девушка вздрогнула, и, потупив взгляд, едва слышно переспросила:
— Что?
Страница 16 из 40
