Пути превращения

Урожая бутылок, оставшихся возле стадиона после матча, хватило на целых две банки и буханку хлеба. Теперь, откинувшись на спинку скамейки, можно было хоть на несколько минут снова почувствовать себя человеком и вспомнить… … что его зовут Василий Петрович Колосов… школу, друзей, первую любовь… училище… завод… квартиру… объятия жены в теплой уютной постели… То, что было потом пьяную драку после застолья, в которой он хотел только оттолкнуть первым начавшего дебош и грязно пристававшего к девушке Олега, но тот неудачно упал, ударился виском об угол стола и сразу застыл на полу в неестественной позе с перекошенным лицом… страх и раскаяние со слезами… суд… этап… четыре года воркутинского лагерного ада… барак… нары… парашу… робу… треск падающих сосен… амнистию… возвращение в родной город… безуспешные попытки договориться с бывшей женой, давно выписавшей его из квартиры и живущей с другим… отсутствие работы и жилья… вокзал… компанию собратьев по несчастью… облаву… дубинки… отбитые почки… голод… подвалы… крыс… десятки, сотни прожорливых писклявых зверьков… … голодные судороги в животе, впервые заставившие его сделать ЭТО… серые твари осмелели настолько, что поймать одну из них не составило труда… тошнотворно-горький вкус крысятины… новые подвальные охоты на крыс и мышей, решившие проблему пропитания, но сделавшие его изгоем даже среди себе подобных доходяг и приклеившие к нему гнусное погоняло Крысоед, вскоре окончательно вытеснившее человеческое имя… и то, чем предстояло заняться в самое ближайшее время необходимость подниматься с насиженного места и думать о том, куда идти на ночлег — плестись в незапертый подвал дома в полутора кварталах отсюда или поискать другую доступную «норку» хотелось выбросить на свалку дурных воспоминаний как отвратительный страшный сон, но липкая грязь пустой омерзительной повседневности проступала отовсюду — из почерневших заскорузлых рук со струпьями от зубов грызунов, рванины засаленных рукавов пальто и гнилостной отрыжки с привкусом съеденного вчера выводка крысят.

Выместив злость и досаду на опустошенной банке, он с громким хрустом расплющил ее всмятку, а потом, желая еще на несколько минут забыть о безысходности, жадным глотком опрокинул себе в горло половину второй.

Еще не успев полностью овладеть разумом, приятная расслабленность была прервана пьяным матерным ржанием, доносящимся от троицы коротко стриженых парней с уперто-квадратными лицами, нетвердой походкой приближающихся по аллее.

— Смотрите — бомжак! Давайте его обработаем, — гнусавым голосом произнес один из них.

— Давай, покажем ему лоу-кик и добивание в партере, — весело ответил второй и, повернувшись к Василию, издевательски бросил:

— Эй, бомжара! Чего расселся? Хочешь скамейку вшами заразить? Иди сюда, мы тебя сейчас угостим.

Крысоед не знал терминов «лоу-кик» и«партер», ставших популярными из постоянно демонстрируемых в последние годы смешанных единоборств, но отчетливо понял, что ничего хорошего ему ждать не приходится. Он знал о судьбе своих корешей Сеньки Хромого и Борьки Жука, зверски забитых бритоголовыми хулиганами в подворотнях.

Стремительно вскочив со скамейки, он скинул пальто и бросился напрямик по грязной осенней земле в сторону освещенного проспекта.

— Стоять, гнида! Мы тебя сейчас уроем, б…! — послышался сзади окрик, сменившийся топотом ног.

Он понимал, что шансов убежать от даже подвыпивших, но крепко сбитых гопников, которым еще не исполнилось двадцати, у него не было, но изо всех сил передвигал ноги, чтобы хоть на несколько мгновений отсрочить болезненный конец.

Когда чавканье ног преследователей раздавалось уже в шаге от него, а душу заполнил раздирающий на части страх, откуда-то пришли силы. Бежать стало легче, и ноги сами собой помчались вперед большими упругими скачками. Он чувствовал, что с каждым мгновением становится другим, новым и необычным. Хулиганы отстали, и, судя по звуку их матерных выкриков и близости неоновых огней живущего культурной жизнью города, опасность окончательно миновала. Крысоед остановился в нерешительности, отчетливо поняв необходимость сделать главный выбор в жизни. Мысли «Рвануть на проспект — они отстанут, но что дальше — так и продолжать бомжевать и сдохнуть в подвале? Или пускай убивают — пора кончать с этой никчемной жизнью? Нет, нет, это больно, страшно и погано. Нет, я чувствую, что можно и по-другому, только надо полностью пустить в себя это, но тогда… тогда ведь я перестану быть человеком. Ну и что — кому я здесь нужен как человек?» молнией пронеслись в голове, прежде чем он принял решение и, воздев руки к небу, протяжно зарычал, прощаясь с человеческим прошлым и с готовностью принимая изменение.