Работа для выродков

— Да нет. Рост, сложение, в общем, в кабаках я не покатила, — она щелчком отправляет окурок в дорогую машину, что едет мимо. Зло щелкает, зло. Окурок бьется в лобовое стекло и рассыпается искрами, уголек падает под капот. Я понимаю, почему она так расхрабрилась — кто бы ни ехал в этой машине, вряд ли ему захочется вставать и убеждаться, что я — это я. Мою рожу хорошо видно в свете фонарей и реклам. Да и корзина рядом. Да и даже если в машине едут люди, которые меня не знают вообще, то, раз катаются на такой тачке, то, как минимум, дружат с головой, а мой внешний вид и облик не вызывает у человека разумного желания затевать со мной конфликт. Так что выходка, за которую ей переломали бы ребра, становится для нее сегодня возможностью плюнуть миру в харю. Она уверена, что я не заступлюсь, но в этом не уверены те, кто едет в автомобиле. Я? Уверен, а в чем — не знаю и сам. Если машина встанет, я просто расстреляю ее, не дав открыть ни дверей, ни окон. Расстреляю с двух рук — в одном кармане моей длинной куртки у меня «Глок» с обоймой на тридцать три патрона, в другом — револьвер«Смит и Вессон», калибра пятьдесят. На какое-то время я забываю и о проститутке, и о своем товаре, сливаясь с рукоятками пистолета и револьвера, становясь с ними одним целым, делая их продолжением рук, а мозг становится пустым и чистым, как комнатка в семейном пансионе перед сдачей.

Машина уезжает, не сбавляя ходу. Разумно. Я выдыхаю, мой выдох превращается в два агрессивных столбика пара. Смешно. Наверное.

Я живу, где придется, ем, где придется, сплю с кем придется, не создавая ни привычек, ни точек обитания. Это своего рода плата за то, что я вне системы, но мне в этом состоянии легко и хорошо. Со мной нередко выходили на контакт те, кто хотел бы работать со мной, или кто хотел бы, чтобы я влился в его группу, на «моих условиях», естественно (гладко стелют, жестко спать), те, кто хотел, чтобы я сместил их босса и занял его место, в общем, многие хотели бы меня купить. Но меня нельзя купить.

Мир этот будет агонизировать еще долго. Мода на головы рано или поздно пройдет, начнется мода на что-то иное, не менее импозантное, то, что смогу предоставить лишь я и те, кто думает, что похож на меня. Все это — просто вибрации вашего мира, больные, тупые ублюдки. Охотник просто слушает их, держит руку на пульсе и вовремя меняет товар. Все. Дальше ваше стадо ломится к моему прилавку. Просто, скучно, надежно. Это вам не вклад в банк.

— Кто тебя пасет? — Спрашиваю я. Кажется, я придумал, чем занять какое-то время.

— Тут, за углом, ресторанчик «У дрозда», — отвечает она.

— Ты можешь быть лишь с одним человеком? — Спрашиваю я, — и, если можешь, то сколько?

— Пока не кончатся деньги на героин, — отвечает она, — и на еду.

— А если они не кончатся? — Я усмехаюсь. Что изменилось за тысячелетия? Я покупаю себе рабыню, чтобы была со мной. Ходила со мной, если мне приспичит, на охоту, спала со мной, ела со мной, слушалась меня и пела. Даже не покупаю. Сейчас покажу.

— Пошли, — я беру корзину, проститутку за воротник и, слегка приподняв ее, иду за угол, к ресторанчику «У дрозда».

Миленько, кстати. Приятное с виду заведение, тут можно и кофе попить с девицей (если на улице ждет машина с шофером), перекусить, нанять убийцу, купить блядь. Да тут еще и комнаты сдают. Ростом проститутка маленькая, ее черная макушка не достает мне даже до плеча. Заходим. Я иду прямо к барной стойке и, приподняв свою покупку, ставлю ее на доску, среди бокалов и пепельниц. Хозяин бежит к нам, бармен сливается со стеной — рядом с проституткой я поставил и свою корзину, с которой в тепле поплыл снег и, окрашивая стойку розовым, закапал на пол.

— Сколько ты хочешь за эту девочку? Я имею в виду, насовсем? — Спрашиваю я. Здороваться я не хочу.

— Двадцать кусков, — отвечает хозяин заведения.

Я молча бью его в лицо прямо через стойку, между ног проститутки, что разделяет нас. Она так и стоит, держа ноги на ширине плеч, после того, как я поставил ее на стойку. Хозяин отлетает к стене с бутылками, бьется головой (несколько бутылок падают и разбивается, в воздухе сильно потянуло спиртным) и снова, отряхнувшись и утирая кровь с разбитого рта, суется к стойке.

— Мама здороваться тебя не учила, быдло? — Спрашиваю я.

— Добрый вечер, — он прячет глаза.

— Посмотри на меня, — говорю я. Я очень хочу увидеть в его глазах ненависть. Но там только страх.

— Двадцать, так двадцать, — я пожимаю плечами и аккуратно кладу на его стойку четыре головы. Денег у меня еще нет, вообще нет, кроме сдачи с сотни, сигареты я взял, разбив стекло автомата — сотенную он не принимал.

— Но… — Владелец слегка растерялся, это не его товар, как бы хэдхантеры не приняли его за нового конкурента, да и найти бы еще тех, кто это купит. Это только звучит просто — продам, сдам. Надо же знать, кому, верно? А он вне той структуры. Не как я, так что он найдет выход. Как и я нашел, точнее, создал. А он найдет.