Расмус-бродяга

Дождь прекратился так же внезапно, как начал идти. Бродяги наелись досыта и улеглись спать в углу на еловых ветках. Оскар достал кусок одеяла, в который была завернута гармошка, и укрыл им Расмуса, чтобы тот не замерз.

«Мой папа, — подумал Расмус.»

— Он укрывает меня красным шелковым одеялом. Ведь моя мама в Миннесоте и не может меня укрыть. Она купается там в озере с прозрачной водой и пишет письма домой: «Я скоро вернусь и привезу кучу дорогих подарков. Укрывай Расмуса хорошенько на ночь, бери красное шелковое одеяло. Да, да, я скоро приеду».

За окном стало совсем темно. С моря подул ветер. Пока шел дождь, ветер затаил дыхание, а теперь подул с новой силой. Волны яростно плескались, ветер трепал и гнул низкорослые березки на берегу. Стены потрескивали, а разбитые стекла стонали и вздыхали. Где-то поблизости без конца хлопала дверь. Оскару это надоело.

— Я вижу, тут не поспишь спокойно!

И Расмусу не нравились эти шорохи и вздохи. Ему было страшно. Вытаращив глаза, он лежал в углу, уставясь в полумрак, словно испуганный зверек.

— Подумать только! А вдруг здесь водятся привидения! — шепнул он.

— Может, они придут и заберут нас… Но Оскар и не думал пугаться.

— Когда они заявятся, передавай им от меня привет. Пусть проваливают в море, а не то, мол, Божья кукушка сделает из них винегрет.

Но Расмуса его слова не успокоили.

— Тетя Ольга видела однажды собаку без головы, а из шеи этой собаки вырывался огонь… Оскар зевнул.

— У этой тети Ольги, видно, тоже башки нет. Нет на свете никаких привидений.

— А вот и есть, — возразил Расмус.

— Знаешь, что говорит Петер-Верзила? Мол, если в полночь обежать вокруг церкви двенадцать раз, явится черт и заберет тебя.

— И правильно сделает черт. Чего ради бегать вокруг церкви среди ночи? Надо быть чокнутым. Пусть тогда пеняет на себя.

Оскару не хотелось больше говорить о привидениях. Его клонило ко сну. Расмус тоже был сонный, хотя он успел поспать немного на пригорке в сосновой роще. Он бы с удовольствием заснул, но эти шорохи и вздохи не давали ему спать. Оскар вскоре захрапел, а Расмус лежал в темноте и прислушивался.

И вдруг он услыхал голоса. Да, да, он в самом деле услыхал голоса!

Конечно, старые дома могут вздыхать ночью на ветру. Но тут послышались голоса, стало быть явились привидения. С жалобным стоном Расмус кинулся к Оскару.

— Оскар! Привидения явились! Я слышу их голоса!

Сонный Оскар сел на еловой постели.

— Голоса? Какие еще голоса?

Сон слетел с него. Он прислушался. Да, Расмус был прав. Где-то рядом слышались голоса.

— Ну и ну! — прошептал Оскар.

— Никак опять придется отправляться к ленсману.

Он подполз к окну, встал на колени и беспокойно уставился в темноту. Расмус тоже припал к окну. От испуга он стал кусать ногти.

— Самое время забрать деньги и смыться, — сказал кто-то, стоявший совсем близко от окна. И голос этот вовсе не походил на голос ленсмана.

— Положись на меня, — ответил другой, и этот голос Расмус узнал.

Голос Хильдинга Лифа Расмус узнал бы из тысячи голосов.

Расмус вцепился в руку Оскара, сжал ее изо всех сил. Лиф и Лиандер были здесь, рядом, стояли у окна. Их он боялся больше, чем привидений и ленсмана.

И тут они вошли в дом! Караул! Вот они уже в кухне. Расмус слышит, как скрипят половицы у них под ногами. Что делают они здесь поздней ночью? Неужто нигде на свете нельзя спрятаться от этих грабителей?

Дверь из красивой комнаты Расмуса в кухню была полуоткрыта, и можно было расслышать каждое их слово.

— Я думаю, ждать дольше опасно, — сказал другой, по имени Лиандер.

— Я буду сматывать удочки.

— Ну-ну-ну! — ответил Лиф.

— Ни к чему нервничать, так можно все испортить. Не дело сматываться сразу после того, как старуха лишилась ожерелья. Неужели ты не понимаешь? Мы никогда не были в Сандё, ясно тебе? Совесть у нас чиста. Кто станет жить две недели на постоялом дворе в нескольких милях от Сандё, если он замешан в этом деле? Это-то ты соображаешь?

— Неужели не соображаю? Ты твердил мне это по меньшей мере четырнадцать раз. И все же я хочу взять деньги и отвалить, а не то мы тут досидимся со своей чистой совестью, покуда хорошенько не вляпаемся.

— Будет по-моему, — заявил Лиф.

— Мы возьмем деньги в субботу утром и спокойно отвалим двухчасовым поездом. Тогда ни один черт не будет соваться со своими дурацкими идеями о пропаже ожерелья и прочего барахла.

Похоже было, что они вынули несколько досок. Потом Лиф тихонько, но с восторгом сказал:

— Сердце радуется при виде такой кучи денег!

На мгновение наступила тишина, потом Лиф добавил:

— Мне думается, ожерелье стоит пять-шесть тысяч, не меньше.

— И все же я охотно избавился бы от него, — ответил Лиандер.

— В Сандё все прошло гладко, но это дело с Анной Стиной мне не нравится. Гуляй со своими старыми, завалящими невестами, но делать с бабами дела! Этого я не признаю.

— Трусишь? — с презрением спросил Лиф.

— Не то чтобы я трусил… просто не нравится мне все это. Что будет, если старуха очнется?

— Не очнется. Хватит с нее, она уже пожила на этом свете.