Рассказ про друга, который улетел

Но не это было главным. Самым возмутительным, с точки зрения Черного Богомола, было огромное количество оторванных крылышек мух и комаров, из которых я сложил перламутровое панно, называвшееся «Лунный дождь». Мое творение выставили в школе, а добрую пригоршню оставшихся за рамкой серых и черных бескрылых трупиков я бросил в огонь. Мне вручили грамоту за фантазию и усидчивость, когда узнали секрет изготовления панно — каждое крылышко я наклеивал на микроскопическую каплю сахарного сиропа. Теперь мне придется за это расплачиваться — судя по всему я попал в комариный ад.

— Тебе вменяется в вину тщеславное желание прославиться за счет двадцати тысяч семисот сорока трех жизней, — услышал я свой приговор.

Голос владыки комариного ада звучал как стрекотание миллиона кузнечиков. Режущий ухо шелест проникал в самую душу. Бусинки моих фасеточных глаз наполнились соленой росой. Все виденное мною увеличилось в размерах, исказилось и поплыло. Меня потащила страшная, непреодолимая гравитация, я ощутил невыносимые перегрузки. Глаза налились кровью, и теперь уже не слезы, а рубиновые капельки покрывали и срывались с них. Я летел в том же тесном капилляре куда-то вниз, все ближе и ближе, к началу мироздания, к Большому Взрыву, к Горизонту Событий, в Никуда. В моем угасающем сознании тонкой паутиной тянулась внушаемая Богомолом мысль: «Ты имел шанс воплотиться, сохранив свою личность в новом теле, но твои благодеяния не смогли перевесить твоих злодеяний. Слишком мало доброго сделал ты в своей предыдущей жизни. За это ты пройдешь новый путь с нуля, но сначала»… Что должно быть сначала, я уже не смог разобрать, раздавленный, разорванный и размазанный гравитацией. Я уже ничего не помнил, не знал и не ждал. Я оказался в густом, теплом, липком красноватом мраке. Я не сразу понял, что слышу голоса. Это были голоса людей. Я словно оказался между двух пар шепчущих какие-то заклинания губ. Они говорили обо мне.

— А вдруг он сейчас видит нас? — спрашивал первый голос.

— Он бы точно тебе этого никогда не простил.

Другой голос отвечал:

— Я не знаю… Мы старались не говорить о тебе после того случая с букетом. Мы даже дали себе клятву никогда не ссориться из-за женщин. Но ведь сейчас это уже не имеет значения. Прошло уже полгода. Я тебя люблю.

Первый голос, кажется, плакал. Я различал всхлипывания.

— Не плачь, — успокаивал второй голос.

— Мы договорились, что оба не будем обращать на тебя внимания, пока ты сама не предпочтешь одного из нас.

Первый голос разрыдался.

— Какие же вы глупые, мальчишки! Разве можно об этом говорить женщине?

Голоса умолкли, и я только услышал еще несколько всхлипываний в наступившей тишине поцелуев. Мне не было ничего видно, и в этом теплом мраке я попытался хотя бы наощупь разобрать, где я. Я постарался растечься в тишине, заполнить ее собой. Мрак оказался осязаемым. Это было первое физическое ощущение после того, как я покинул землю. Я словно разрастался, расползался сразу во все стороны сотнями лент, языков, волокон. Я одновременно укоренялся в землю и устремлялся вверх, разделяясь с каждым мгновением. Это движение было ритмичным, пульсирующим, с каждым новым импульсом набиравшим новую силу. Я хотел полностью отдаться этому ощущению. Раздвоение мое становилось все более явственным, я уже не был корнями и кроной растущего дерева. Теперь, когда два моих новых… два новых меня соединялись тонким ручейком, по которому одна часть перетекала в другую, я чувствовал каждым миллиметром своей тонкой оболочки живую форму, стремящуюся к самой себе и уходящую от себя. В этой томительной неопределенности я был фантастическим существом с четырьмя ногами, двумя парами рук. Во мне яростно бились два сердца. Два моих пылающих разума остановились, пораженные слиянием мысли. Я не желал ничего, кроме соприкосновения, я не думал ни о чем, кроме ритма. Это было похоже на наползание воды на берег и стремительное скольжение обратно. В момент, когда разъяренная, пенистая волна достигала предела, накрывая песок, я чувствовал, что оболочка моя не выдержит, и я взорвусь, лопну, рассеюсь в этом кровавом теплом мраке. Но волна сходила, утопала в песок, и я наслаждался ее легким, щекочущим проникновением в агонизирующие недра берега, и снова чувствовал целостность раздвоения. Это непрекращающееся движение доводило меня до исступления. Я уже не думал ни о чем, что было со мной недавно. Я даже не вспоминал, что было давно и как все вообще началось. Обрывки, осколки лунного дождя, подхваченные набежавшей волной, понеслись куда-то ввысь, одновременно низвергаясь вглубь. Я разрывался.