Ритуал

Близился вечер, но никто из Повелителей так и не смог уснуть. Виконт Валме сиял, окружая Алву и всех остальных всей доступной ему заботой. Валентина, мокрого и замёрзшего, бесцеремонно раздели донага солдаты из отряда, растёрли так, что он начал отбрыкиваться, и влили в него, как ему показалось, целый штоф касеры. То же в той или иной мере проделали с остальными. Согревшись и протрезвев, Валентин подсел к костру и, позабыв обо всех правилах приличия, объелся жареной утятиной, даже облизал пальцы, что раньше счел бы совершенно недопустимым.

Ему было хорошо. Он был жив, сыт, всё ещё немного пьян, опасности и тревоги оказались позади, мир был спасён, и можно было себе позволить немного вольностей. Никто не обратил внимания на его неподобающее поведение. Напротив, все были, кажется, так же счастливы. В этот момент Валентин снова вспомнил про то, что Ричарда Окделла, скорее всего, уже нет в живых, и ему стало тоскливо. Один из них заплатил жизнью за то, чтобы Валентин Придд этим вечером мог объесться и опьянеть. Это было чудовищно несправедливо, и ему захотелось плакать, но он тут же передумал, поняв, что это будут постыдные пьяные слёзы.

— Всё проверили, соберано, — раздался рядом негромкий голос. Валентин повернул голову и увидел, как помрачневший Алва взмахом руки отпускает своего человека.

— Я пройдусь, — сказал Валентин и, не дожидаясь, пока ему что-нибудь ответят, поднялся и побрёл к озеру.

Позади осталось ржание лошадей и человеческие голоса, треск хвороста в огне и вкусные запахи лагеря. Над лесом пылал алый закат, лучи солнца пронизывали жёлтые листья, которые от этого горели золотом. Теперь времена года будут сменять друг друга ещё много лет.

Валентин Придд никогда не забудет, как убил тварь в облике своего брата. Он будет вздрагивать по ночам и ждать стука в окно. Его дочь в урочный час положат ему на порог. Через тридцать или сорок лет он умрёт в собственной постели, окружённый детьми и внуками. По крайней мере, именно так он хотел умереть, размышляя об этом сейчас: встретив синий взгляд своей внучки, которая будет напоминать ему о его первой женщине.

Всё было слишком смутно и слишком путано; случившееся настолько отличалось от всех его прежних представлений о мире, что никак не получалось понять, кем он был и кем стал.

Он очнулся, когда под ногами захлюпала жидкая земля. Над озером поднимался туман, скрывая противоположный берег. Было тихо, только от ветра зашуршали камыши, да крикнула и затихла выпь. Становилось холодно, и пора было идти назад. Волны не настолько послушны своему Повелителю, чтобы раздвинуться и явить из глубин живого Ричарда.

Валентин вздрогнул, вглядываясь в туман: ему показалось, что там шевелится что-то большое и тёмное. Но чем это могло быть? Наверное, показалось, решил он, и тут же до его слуха долетел всплеск. Потом второй и третий, как будто кто-то медленно переставлял ноги в воде и шёл там, где остальным приходилось плыть.

Валентин отступил за дерево, чувствуя себя в большей безопасности, чем на берегу, и с нарастающим ужасом смотрел, как за туманом вырисовывается громадная фигура. Он забыл о том, что нужно бежать, просто стоял, вцепившись в древесный ствол, и смотрел.

На берег ступил человек огромного роста, и только потом Валентин спохватился, что зря называет это косматое существо человеком. Он вглядывался со страхом и интересом и пытался понять, где заканчиваются волосы и борода существа и начинаются его меховые одежды. Существо наклонилось и положило на берег какой-то тёмный свёрток. Выпрямившись, посмотрело в глубь леса, прямо туда, где Валентин уже прижимался к дереву спиной, молясь, чтобы не случилось ничего плохого.

Раздался новый всплеск, и Валентин осторожно выглянул. На берегу лежал свёрток, огромное существо исчезло. Кляня себя за любопытство и неосторожность, Валентин приблизился. Свёрток оказался бурой шкурой, завёрнутой мехом вовнутрь. Из него высовывалась щуплая рука, и Валентин робко коснулся её, а потом откинул край шкуры и увидел белое лицо герцога Окделла с закрытыми глазами. Всмотревшись в него и уловив слабое дыхание, Валентин поднялся, обернулся к лагерю и закричал.

Только теперь он окончательно поверил: всё, что они сделали, было правильно.