— Эх и везет же некоторым! Вы, Туманевич, прямо Богом отмечены. Как только лучшая невеста на выданье, что побогаче, да покрасивее, так нате вам, пожалуйста. Как дядюшкам помирать да имения дарить — опять же вы первый в списке…
13 мин, 28 сек 11740
Не так давно племянник, разбирая дядины бумаги, обнаружил несколько недописанных рукописей, а вернее, записок и набросков. Ему стало странно, что тема мистики была интересна дяде. А это была именно она. В тот день он допоздна засиделся за чтением. Потом долго не мог заснуть, но уже на следующий день все выветрилось из его озорной головы. Сейчас он вновь вспомнил об этом, и ему страшно захотелось попугать этих смешливых дур: Марго и Лили. Открыв тетрадь, Михаил начал чтение.
Записи были обрывочны, почерк — то ровный, то еле разборчивый, видимо, сделаны были в разное время. Дядя либо долго собирал материал, либо вообще был на перепутье: писать об этом или нет. Но, тем не менее, сюжет вырисовывался.
Здесь же, в тетради, лежали пожелтевшие от времени газетная страница и маленький лист бумаги с пометкой: «Был у братьев Самойловых, говорили со мной неохотно, но факты подтвердили. Дело, говорят, прошлое, чего в жизни не бывает. Но с сестрой встретиться не разрешили».
На званом обеде у купца Самойлова произошел странный случай. В присутствии важных персон дочь его, Мария, семнадцати лет от роду, при подаче на стол блюда с запеченным поросенком, резко встала из-за стола, сдернула с него скатерть и стала истерично кричать:
— Уберите, уберите эту проклятую голову! Я так больше не могу!
И она стала топтать ногами упавшее на пол блюдо. С остервенением давила элегантными французскими ботиночками поросячью морду, словно хотела растереть ее в прах.
Затем, отзвязав золотистый ремешок с богатого бархатного платья, вскинув вверх руки, с силой стала тереть им заднюю часть своей шеи, словно хотела перепилить ее, как сук дерева. Глаза ее в этот миг выражали крайний ужас: казалось, она видит в комнате нечто страшное — то, чего никто, кроме нее, не замечает.
Несколько присутствующих за обедом дам разом упали в обморок. Многие мужчины побледнели. Старого Самойлова ту же хватил удар, и прислуга быстро унесла его в другую комнату.
— Доктора, доктора зовите, да поскорее! — встрепенулся молодой фабрикант Миронов.
— И попа! — добавила толстая немолодая купчиха Савельева, соседка хозяев.
Она суеверно, нехорошо посмотрела на трущую шею девушку, потом попросила горничную принести ушат воды. Затем она плеснула в лицо Маши холодной воды. Та перестала тереть шею, сильно побледнела и, резко схватив купчиху за шею, прокричала дурным голосом:
— Лучше ты свою отдай, я устала ждать и бояться!
Оставшиеся из мужчин еле оттянули ее от Савельевой. Та, ни живая, ни мертвая от страха, опрометью выбежала во двор.
— Да, тут точно без попа не обойтись, — проговорил фабрикант и тоже ушел скорым шагом восвояси. А ведь он метил в ее мужья. «Не дай, господи!» — думал он про себя, идя домой.
Двое старших братьев Самойловых увлекли сестру в ее комнату, извинившись перед гостями, которые, как сурки, один за другим, выскакивали из гостиной. После еще очень долго они в недоумении стояли посреди изгаженной комнаты. Ведь только что произошло нечто жуткое и нелепое в их доселе гладкой и спокойной жизни.
После этого случая в дом к Самойловым не ступал ни один человек, не считая, конечно, доктора и священнослужителя. Но ни тому, ни другому ничего добиться от девушки так и не удалось. Папаша ее так и не оправился, и после случившегося с ним позора, тяжело проболев, через месяц скончался.
А спустя еще месяц девушка вдруг объявила братьям, что хочет уйти в монастырь и посвятить себя божьему делу. А потом рассказала такое, что волосы встали дыбом у обоих ее братьев…
На Страстной неделе, перед Пасхой, ей приснился сон. Пришел к ней Старец в черных одеждах, с капюшоном на голове — лица не видно. Сел на кровать, в ногах, и спросил:
— Знаешь ли ты свое настоящее имя, несчастная?
— Мария. — робко ответила девушка.
Старец тяжело вздохнул и продолжил:
— Настоящее имя твое — Саломея, царица Иудейская. После были и другие имена. Они были такие же красивые, как и ты, потому что всегда была ты недосягаемо высока, как во власти своей, гордыне, так в великом грехе, распутстве и тщеславии безмерном. За что и проклята была четырежды. И маешься ты в веках, и ходишь, как заколдованная, по кругу вечному, адскому. Но разорвется он скоро, ибо проклятье закачивает свою силу на четвертом круге. Поэтому дано тебе вспомнить жизни свои прошлые, с их славой и почестями, и концами их страшными. И покаяться… потому как грех твой изначальный покроет только такая расплата. Не я проклял, бог тебя покарал. Четвертую жизнь живешь, последнюю. А теперь смотри сама…
— А как же зовешься ты, отче? — трясясь от страха, спросила купеческая дочь.
Старец снял капюшон. Густая чернота была на том месте, где должна находиться у человека голова.
— Ты сама знаешь.
Прекрасная Саломея, царица Иудейская, танцевала свой «погребальный» танец над усеченной головой Святого. Бессовестная распутница и безбожница, попирающая не только все мирские приличия, но и самого бога. Будь проклята ты!
Записи были обрывочны, почерк — то ровный, то еле разборчивый, видимо, сделаны были в разное время. Дядя либо долго собирал материал, либо вообще был на перепутье: писать об этом или нет. Но, тем не менее, сюжет вырисовывался.
Здесь же, в тетради, лежали пожелтевшие от времени газетная страница и маленький лист бумаги с пометкой: «Был у братьев Самойловых, говорили со мной неохотно, но факты подтвердили. Дело, говорят, прошлое, чего в жизни не бывает. Но с сестрой встретиться не разрешили».
На званом обеде у купца Самойлова произошел странный случай. В присутствии важных персон дочь его, Мария, семнадцати лет от роду, при подаче на стол блюда с запеченным поросенком, резко встала из-за стола, сдернула с него скатерть и стала истерично кричать:
— Уберите, уберите эту проклятую голову! Я так больше не могу!
И она стала топтать ногами упавшее на пол блюдо. С остервенением давила элегантными французскими ботиночками поросячью морду, словно хотела растереть ее в прах.
Затем, отзвязав золотистый ремешок с богатого бархатного платья, вскинув вверх руки, с силой стала тереть им заднюю часть своей шеи, словно хотела перепилить ее, как сук дерева. Глаза ее в этот миг выражали крайний ужас: казалось, она видит в комнате нечто страшное — то, чего никто, кроме нее, не замечает.
Несколько присутствующих за обедом дам разом упали в обморок. Многие мужчины побледнели. Старого Самойлова ту же хватил удар, и прислуга быстро унесла его в другую комнату.
— Доктора, доктора зовите, да поскорее! — встрепенулся молодой фабрикант Миронов.
— И попа! — добавила толстая немолодая купчиха Савельева, соседка хозяев.
Она суеверно, нехорошо посмотрела на трущую шею девушку, потом попросила горничную принести ушат воды. Затем она плеснула в лицо Маши холодной воды. Та перестала тереть шею, сильно побледнела и, резко схватив купчиху за шею, прокричала дурным голосом:
— Лучше ты свою отдай, я устала ждать и бояться!
Оставшиеся из мужчин еле оттянули ее от Савельевой. Та, ни живая, ни мертвая от страха, опрометью выбежала во двор.
— Да, тут точно без попа не обойтись, — проговорил фабрикант и тоже ушел скорым шагом восвояси. А ведь он метил в ее мужья. «Не дай, господи!» — думал он про себя, идя домой.
Двое старших братьев Самойловых увлекли сестру в ее комнату, извинившись перед гостями, которые, как сурки, один за другим, выскакивали из гостиной. После еще очень долго они в недоумении стояли посреди изгаженной комнаты. Ведь только что произошло нечто жуткое и нелепое в их доселе гладкой и спокойной жизни.
После этого случая в дом к Самойловым не ступал ни один человек, не считая, конечно, доктора и священнослужителя. Но ни тому, ни другому ничего добиться от девушки так и не удалось. Папаша ее так и не оправился, и после случившегося с ним позора, тяжело проболев, через месяц скончался.
А спустя еще месяц девушка вдруг объявила братьям, что хочет уйти в монастырь и посвятить себя божьему делу. А потом рассказала такое, что волосы встали дыбом у обоих ее братьев…
На Страстной неделе, перед Пасхой, ей приснился сон. Пришел к ней Старец в черных одеждах, с капюшоном на голове — лица не видно. Сел на кровать, в ногах, и спросил:
— Знаешь ли ты свое настоящее имя, несчастная?
— Мария. — робко ответила девушка.
Старец тяжело вздохнул и продолжил:
— Настоящее имя твое — Саломея, царица Иудейская. После были и другие имена. Они были такие же красивые, как и ты, потому что всегда была ты недосягаемо высока, как во власти своей, гордыне, так в великом грехе, распутстве и тщеславии безмерном. За что и проклята была четырежды. И маешься ты в веках, и ходишь, как заколдованная, по кругу вечному, адскому. Но разорвется он скоро, ибо проклятье закачивает свою силу на четвертом круге. Поэтому дано тебе вспомнить жизни свои прошлые, с их славой и почестями, и концами их страшными. И покаяться… потому как грех твой изначальный покроет только такая расплата. Не я проклял, бог тебя покарал. Четвертую жизнь живешь, последнюю. А теперь смотри сама…
— А как же зовешься ты, отче? — трясясь от страха, спросила купеческая дочь.
Старец снял капюшон. Густая чернота была на том месте, где должна находиться у человека голова.
— Ты сама знаешь.
Прекрасная Саломея, царица Иудейская, танцевала свой «погребальный» танец над усеченной головой Святого. Бессовестная распутница и безбожница, попирающая не только все мирские приличия, но и самого бога. Будь проклята ты!
Страница 2 из 4
