Сам-дед

Первые же встречи с семьей убедили его в обратном. После того, как старший брат спустя полчаса после победы в драке с Егором, провалился в подвал их старого дома, подвернув ногу, а мать, ругавшая обоих за битву, обварила руку кипятком, все стало ясно. С тех пор Егор стал нелюдимым, замкнутым сторонящимся и родных, и немногих друзей, которых успел завести в новом городе. Найдя работу и накопив первые приличные суммы, он быстро приобрел собственное жилье и с тех пор жил отдельно от тети. Уже восемь лет он не встречался с родственниками, исправно переводя солидные суммы на банковские счета матери, братьев и сестер. Помог устроить племянников в элитную гимназию в Питере. Купил и обустроил домик для матери.

Стоит ли говорить, что никакой семейной, да и в вообще личной жизни у Егора тоже не складывалось. Девушек он, конечно, привлекал (если бы молодой человек с престижной работой, регулярно сменяемыми хорошими автомобилями и двумя квартирами их не привлекал, это тоже было бы своего рода проклятием). Тем не менее, первое же серьезное несовпадение мнений, не говоря уж о ссорах, вызывало быструю и слепую реакцию оберега — от сломанных ногтей до попадания его избранницы в аварию. Женщин из своей жизни он не исключил, но не позволял себе ничего больше легких недолгих увлечений — не хотел втягивать в омут бед своих потенциальных спутниц. Зачастую, только знакомясь с очередной девушкой, он внутренне сжимался, понимая, что и эта не избежит «наказания» оберега, или, как он его называл,«бодалки». Это издевательски-ласковое прозвище амулету Егор дал недавно, уже почти примирившись с постоянным вмешательством в его жизнь.

Да, почти!

Ведь было и еще одно обстоятельство — не так явно понимаемое на первых порах, с течением лет оно стало осязаемым и тяжко висело над головой. Егор с ужасом думал, что так или иначе, ему придется искать себе маленького преемника, когда пойдет отсчет его собственного времени на земле. И это ужасало его больше всего. Каждый весенний день годовщины явления Деда он считал оставшееся ему время и понимал, что не сможет обречь чью-то душу на то, что выпало ему самому. Порой он думал: что, если преемник не будет найден. Остановится ли этот болезненный ночной отсчет или продлится, знаменуя нечто еще более зловещее? Провалится Егор в тот же миг по землю, или? Другой вопрос — почему, несмотря на приносимый успех и скорую расправу над врагами, его предшественник превратился в то страшное и жалкое существо, которое он видел? Почему он не смог пробиться наверх и остался (или стал?) изможденным нищим оборванцем? Куда делись его сила, уверенность и богатство, даруемые рогом? Куда? Невысказанные за долгие годы тревога, неуверенность и злоба мутили голову. Только здесь, в парке будет полегче, будет яснее думаться… может быть.

— Девяносто минус тридцать пять! Ха! Пятьдесят пять лет мучений… Да я этого не выдержу. «Беду приносящий»… Ну как же! А деньги — не приносящий?! Да? Разве я виноват, что нутром чую хорошую сделку и не могу ничего более, как помогать вам? А вы, олухи, проходите мимо, перестраховываетесь по тысяче раз. Будто нарочно распекаете меня, мешаете работать и делать вам миллионы. Или это умею делать не я, а этот чертов подарок старого, гнусного Сам-Деда?

Так он рассуждал, сидя в парке на своем любимом месте. В исступлении Егор вырыл небольшую, но глубокую ямку у подножия холмика и бросил в нее осколок чертиного рога. Прикопал землей, бросил поверх выдранный ранее кусок дерна и придавил для верности это место ногой в дорогом ботинке. «Ну ничего, на завтра назначена важная встреча, как-нибудь все утрясется. Без работы мне не остаться».

Егор отряхнул почву с рук и отправился домой.

После всех этих муторных происшествий он взял себе за правило ходить пешком — успокаивать нервы. Дома он принял душ, быстро и спокойно заснул, а наутро, свежий и воспрянувший духом, сел в машину. Пришло время деловой встречи.

Захотелось курить. Сунув руку в карман пиджака, Егор вынул оттуда вместо сигареты чертов оберег…