Он перевернулся на спину и застонал. Чувство было, словно опять двинули сапогом по копчику. Осторожно перевернувшись на бок, он ощупал поясницу. Чуть левее позвоночника набухла шишка, на ощупь размером с яблоко. До армии он думал, что шишки бывают только на голове.
44 мин, 54 сек 2523
Придавленная собакой рука начала ныть, только это заставляло Сергея думать, что он не грезит.
— И что же, бабуля? Вы что-то от меня хотели?
— Я, милок, хочу, чтоб ты жил. Есть кое-кто, кому жить вовсе необязательно. Но это не ты. Дела у нас с тобой такие: если сделаешь, как скажу, то возьмешь самогон задаром, а не сделаешь, так я тебе и за деньги не отдам!
Час от часу не легче! Если он вернется без выпивки, Гвоздь его действительно прибьет, а заодно и Кирзыч. И не через месяц, а через час.
— Ладно, бабуля, говори свое условие.
— А условие мое будет такое. — Она нагнулась к нему совсем близко, изо рта у нее пахнуло чем-то протухшим.
— Как зайдешь в казарму-то, приоткрой бутыль, да плюнь туда.
Сергей думал, что сегодня уже ничему не удивится, но тут брови его непроизвольно полезли вверх.
— И все?
— Нет, милок, не все. Тряпочку черную вишь? Ее надобно сорвать, да на себе спрятать. А потом над горлушком сказать кой-чего надо. Слушай и запоминай. — Ее глаза оказались возле осоловелых глаз Сергея. — «Ошмионх, заханха». Запоминай, говорю! Ошмионх заханха! Ошмионх заханха!
Она кричала все громче, пока у него в ушах не зазвенело, как давеча после удара Гвоздя.
— Ладно! — Он тоже закричал, а потом примирительно поднял ладони перед грудью. — Ладно, бабуля, ладно. Надо, так скажу. Ошм…
— Цыц! — Она так взвизгнула, что он судорожно икнул от неожиданности.
— Не сейчас, дурила! В казарме. Понял, чего ли?
Он вдруг обессилел. Комната перед ним шла кругами. Все же, забористый у бабки самогон.
— Понял, бабуля, понял. А теперь можно я пойду? Мне велели за час обернуться.
— Иди, милок, иди, пока ходится. Отчего ж не пойтить.
Обратную дорогу он почти не запомнил. Кажется, на пути снова были собаки. И, кажется, они, вместо того, чтобы кинуться на него, заскулили и убежали в лес.
Соображение вернулось к Сергею только на пороге казармы. На шухере стоял дневальный. Он изумленно посмотрел на бутыль в руках Сергея.
— Что, принес?! Ну ты даешь, зёма!
В три шага Сергей проскочил мимо удивленного дневального в туалет, и там молниеносно, словно управляемый дистанционно робот, откупорил бутыль и плюнул в нее. Потом он сорвал с горлышка черную ленту и, недолго думая, запихнул за передний отворот шапки. Наконец, чувствуя себя ненормальным, он охрипшим шепотом произнес:
— Ошмионх заханха!
Все вокруг колыхнулось, а перед глазами опять повисла дрожащая пелена.
Остаток ночи запомнился Сергею смутно. Он отдал Гвоздю самогон, а сержант долго хлопал его по спине и что-то возбужденно говорил. «Деды» пили и орали дембельские песни. А под конец обезумевшая троица пристегнула Сергея к койке, и перед ним встал Кирзыч. Сергею не было страшно, и ударов он не чувствовал, словно тело его было обложено ватой. Потом он оказался у себя, на втором ярусе. Засыпая, он устало сказал в потолок казармы:
— Да чтоб вы сдохли!
Его разбудил крик дневального.
— Подъе-ем!
Он тут же вскочил, услышав команду сержанта Гвоздева:
— Черепам, сорок пять секунд — па-адъем!
Это означало, что через сорок пять секунд он и Поздень должны были стоять возле коек, полностью экипированными для выхода на улицу. Как ни странно, Сергей оделся даже быстрее. Еще удивительнее было то, что у него ничего не болело. Неужели все и впрямь было сном?! Но почему не болят вчерашние дневные побои? Они-то всяко были!
Сергей ощупал спину. На месте ужасного «яблока» возле поясницы остался небольшой бугорок, совершенно безболезненный. Ай да самогон у бабки. Если она все же была, бабка эта. Он посмотрел на Поздня и понял, что все было. И бабка, и ее пророчества. Нельзя было сформулировать словами, что именно изменилось в лице рядового Позднеева за эту ночь, но рядом с Сергеем стоял другой человек. Вспомнилось, как расшифровывается армейское унизительное наименование«чмо»: «человек, морально опущенный». Вот только морально Поздня опустили давно. Сейчас было видно, что прошедшей ночью его опустили еще и физически.
Как и было предсказано, старшина Кащенко обложил Сергея матом за порванную шинель.
— Думаешь, Глянцев, новую получишь? Ни хрена! У меня твоего размера нету! Будешь в рванье ходить, позориться!
Пришлось зашивать рукав в «бытовке», узкой, как гробик, комнатке с длинными столами вдоль стен, где солдаты гладились и стриглись. Пока он неловкими движениями штопал прореху, к нему подошел сержант.
— Ты чего не сказал, что рукав порвал, черепина, а? Мне из-за тебя влетело, чмо! — Он посмотрел на кривой шов, выходящий из-под руки Сергея. — На разводе в первую шеренгу не становись, спрячься во второй, понял?
На плацу, стоя во второй шеренге, Сергей, с недосыпу, задремал с открытыми глазами. Ему пригрезилась старушка-самогонщица. Перед ним плавало ее совиное сморщенное лицо.
— Ничего не бойся! — Сказала она и засмеялась.
Кто-то ударил Сергея по шапке, и лицо бабки сменилось затылком впереди стоящего солдата.
— Не спи, солдат, замерзнешь! — На Сергея смотрел старшина. — Носом дыши! — Обратился он уже к солдату в первой шеренге, боровшемуся с приступом кашля.
— И что же, бабуля? Вы что-то от меня хотели?
— Я, милок, хочу, чтоб ты жил. Есть кое-кто, кому жить вовсе необязательно. Но это не ты. Дела у нас с тобой такие: если сделаешь, как скажу, то возьмешь самогон задаром, а не сделаешь, так я тебе и за деньги не отдам!
Час от часу не легче! Если он вернется без выпивки, Гвоздь его действительно прибьет, а заодно и Кирзыч. И не через месяц, а через час.
— Ладно, бабуля, говори свое условие.
— А условие мое будет такое. — Она нагнулась к нему совсем близко, изо рта у нее пахнуло чем-то протухшим.
— Как зайдешь в казарму-то, приоткрой бутыль, да плюнь туда.
Сергей думал, что сегодня уже ничему не удивится, но тут брови его непроизвольно полезли вверх.
— И все?
— Нет, милок, не все. Тряпочку черную вишь? Ее надобно сорвать, да на себе спрятать. А потом над горлушком сказать кой-чего надо. Слушай и запоминай. — Ее глаза оказались возле осоловелых глаз Сергея. — «Ошмионх, заханха». Запоминай, говорю! Ошмионх заханха! Ошмионх заханха!
Она кричала все громче, пока у него в ушах не зазвенело, как давеча после удара Гвоздя.
— Ладно! — Он тоже закричал, а потом примирительно поднял ладони перед грудью. — Ладно, бабуля, ладно. Надо, так скажу. Ошм…
— Цыц! — Она так взвизгнула, что он судорожно икнул от неожиданности.
— Не сейчас, дурила! В казарме. Понял, чего ли?
Он вдруг обессилел. Комната перед ним шла кругами. Все же, забористый у бабки самогон.
— Понял, бабуля, понял. А теперь можно я пойду? Мне велели за час обернуться.
— Иди, милок, иди, пока ходится. Отчего ж не пойтить.
Обратную дорогу он почти не запомнил. Кажется, на пути снова были собаки. И, кажется, они, вместо того, чтобы кинуться на него, заскулили и убежали в лес.
Соображение вернулось к Сергею только на пороге казармы. На шухере стоял дневальный. Он изумленно посмотрел на бутыль в руках Сергея.
— Что, принес?! Ну ты даешь, зёма!
В три шага Сергей проскочил мимо удивленного дневального в туалет, и там молниеносно, словно управляемый дистанционно робот, откупорил бутыль и плюнул в нее. Потом он сорвал с горлышка черную ленту и, недолго думая, запихнул за передний отворот шапки. Наконец, чувствуя себя ненормальным, он охрипшим шепотом произнес:
— Ошмионх заханха!
Все вокруг колыхнулось, а перед глазами опять повисла дрожащая пелена.
Остаток ночи запомнился Сергею смутно. Он отдал Гвоздю самогон, а сержант долго хлопал его по спине и что-то возбужденно говорил. «Деды» пили и орали дембельские песни. А под конец обезумевшая троица пристегнула Сергея к койке, и перед ним встал Кирзыч. Сергею не было страшно, и ударов он не чувствовал, словно тело его было обложено ватой. Потом он оказался у себя, на втором ярусе. Засыпая, он устало сказал в потолок казармы:
— Да чтоб вы сдохли!
Его разбудил крик дневального.
— Подъе-ем!
Он тут же вскочил, услышав команду сержанта Гвоздева:
— Черепам, сорок пять секунд — па-адъем!
Это означало, что через сорок пять секунд он и Поздень должны были стоять возле коек, полностью экипированными для выхода на улицу. Как ни странно, Сергей оделся даже быстрее. Еще удивительнее было то, что у него ничего не болело. Неужели все и впрямь было сном?! Но почему не болят вчерашние дневные побои? Они-то всяко были!
Сергей ощупал спину. На месте ужасного «яблока» возле поясницы остался небольшой бугорок, совершенно безболезненный. Ай да самогон у бабки. Если она все же была, бабка эта. Он посмотрел на Поздня и понял, что все было. И бабка, и ее пророчества. Нельзя было сформулировать словами, что именно изменилось в лице рядового Позднеева за эту ночь, но рядом с Сергеем стоял другой человек. Вспомнилось, как расшифровывается армейское унизительное наименование«чмо»: «человек, морально опущенный». Вот только морально Поздня опустили давно. Сейчас было видно, что прошедшей ночью его опустили еще и физически.
Как и было предсказано, старшина Кащенко обложил Сергея матом за порванную шинель.
— Думаешь, Глянцев, новую получишь? Ни хрена! У меня твоего размера нету! Будешь в рванье ходить, позориться!
Пришлось зашивать рукав в «бытовке», узкой, как гробик, комнатке с длинными столами вдоль стен, где солдаты гладились и стриглись. Пока он неловкими движениями штопал прореху, к нему подошел сержант.
— Ты чего не сказал, что рукав порвал, черепина, а? Мне из-за тебя влетело, чмо! — Он посмотрел на кривой шов, выходящий из-под руки Сергея. — На разводе в первую шеренгу не становись, спрячься во второй, понял?
На плацу, стоя во второй шеренге, Сергей, с недосыпу, задремал с открытыми глазами. Ему пригрезилась старушка-самогонщица. Перед ним плавало ее совиное сморщенное лицо.
— Ничего не бойся! — Сказала она и засмеялась.
Кто-то ударил Сергея по шапке, и лицо бабки сменилось затылком впереди стоящего солдата.
— Не спи, солдат, замерзнешь! — На Сергея смотрел старшина. — Носом дыши! — Обратился он уже к солдату в первой шеренге, боровшемуся с приступом кашля.
Страница 6 из 12
