Фандом: Гарри Поттер. Есть дни, которые меняют твою жизнь безвозвратно, разворачивают ее на сто восемьдесят градусов и делают совершенно иной…
154 мин, 51 сек 14792
— Гермиона, что ты такое говоришь, — Гарри снова разлил по стаканам огневиски, — ты же знаешь — этот дом всегда в твоем распоряжении, в любое время суток и года и чего там еще.
— Герми, скажи нам прямо — что случилось? — вмешалась Джинни. — Просто скажи это сейчас, пока ты еще в состоянии говорить, а мы с Гарри в состоянии слушать.
— Джин! — кинул укоризненный взгляд на девушку Поттер.
— Да-да, я знаю, — послушно кивнула головой Джинни, — у нас у всех поствоенный синдром, и как только все наладится, мы сразу же бросим пить. Но пока что я вижу, как моя лучшая подруга Гермиона Грейнджер вот-вот разревется, потому что она ушла от парня, которого любит больше жизни, а с этим парнем приключилась небольшая неприятность — он немного тронулся мозгами из-за того, что во время войны собственноручно укокошил своего папашу! И все, что мы можем сейчас делать — сидеть и напиваться, потому что любые слова здесь будут абсолютно бесполезны!
Если бы на кухне поттеровского дома по какой-то нелепой случайности оказалась Рита Скиттер, трансфигурированная в плевательницу профессора Снейпа, именно она стала бы тем предметом, которым Гарри шарахнул о стену собственной кухни в ответ на слова своей невесты. Но поскольку ни журналистки, ни плевательницы в поле зрения не наблюдалось, Гарри взглядом поднял в воздух глиняное блюдо со стола и с силой запустил его в стену над раковиной. Гермиона поперхнулась огневиски и немедленно запила его чаем. Джинни посмотрела на крупные осколки, усыпавшие мойку и пол, и тихонько вздохнула:
— Начинается…
Но ничего не началось — Гарри вдруг как-то обмяк, привычным жестом потер переносицу, там, где раньше всегда была дужка очков (зрение ему откорректировали еще во время войны), и растерянно улыбнулся Джинни:
— Ты права, Джинни. Все это зашло слишком далеко. Еще немного — и мы сопьемся. Все. И тогда мы предадим то, за что воевали. И все смерти окажутся напрасными — моих родителей, Сириуса, отца Луны, всех, кто погиб за два года этой гребаной войны! Но я не знаю, как иначе выживать, просто не знаю. Каждую ночь, когда мне снятся кошмары, каждый день, когда мне кажется, что я вижу тех, кого убили на моих глазах и тех, кого я сам убил… А как справляется с этим Драко, мне даже сложно себе представить — он-то видит перед собой лицо своего отца! Но ты права, Джин, пить надо прекращать. Это отрицательно влияет на магические способности, — закончил Гарри неожиданно твердым голосом и небрежным взмахом руки собрал разрозненные осколки в целое блюдо.
— О, Мерлин великий… — горестно прошептала Джинни и, противореча самой себе, залпом выпила обжигающий напиток.
— Браво, Гарри! — зааплодировала Гермиона. — Просто великолепно! И твоя речь, и то, как блестяще ты владеешь беспалочковой магией и невербальными заклинаниями. Сразу веришь в то, что перед тобой — сильнейший молодой маг современности, и он всегда держит свое слово. Сказал, что бросит пить — значит, бросит. Завтра же. А сегодня, Гарри, я расскажу тебе, как справляется с поствоенным синдромом второй из молодых сильнейших магов по имени Драко Малфой. А никак он не справляется, Гарри! Никак! Разве ты не видишь, что он не живет, а просто играет роль? А внутри у него все время сидит одна и та же мысль, сидит и подтачивает его изнутри, сжирает его, что бы он ни делал — открывает он какой-нибудь гребаный памятник, напивается на каком-нибудь гребаном банкете, занимается гребаным фамильным бизнесом вместе с гребаным Забини — он думает все время об одном и том же: «Это я убил своего отца? Или не я? Я или не я? Убил или не убил?!»
И тут Гермионе Грейнджер наконец-то удалось заплакать — впервые за все время после того, как она плакала над окровавленным умирающим Драко в канун Рождества 1997 года.
— Он больше не разговаривает со мной… — Гермиона выдыхала слова сквозь рыдания, — то есть разговаривает, но я вижу, что ему все равно… А в глаза он мне еще с войны не смотрит… Еще до Люциуса… А ночами он сидит в его кабинете и сам с собой разговаривает — вернее, с ним, с воображаемым… Сегодня я пошла за ним и услышала, как он сказал, он сказал, что…
— Что он больше тебя не любит? — с ужасом прошептала Джинни, обнимая плачущую подругу.
— Что он тебе… э… изменяет? — смущенно пробормотал Гарри, дружески поглаживая Гермиону по плечу.
От неожиданности Гермиона даже перестала плакать и уставилась на своих друзей покрасневшими мокрыми глазами.
— Вы что, рехнулись? С какой стати ему говорить воображаемому Люциусу, что он мне изменяет? Все гораздо хуже — он говорил, что я поломала ему всю жизнь! Я и мой чертов платок!
На этих словах девушка опять захлебнулась рыданиями — похоже, все слезы, накопившееся в ней за последние два с половиной года, решили вырваться наружу именно сейчас.
Гарри и Джинни, бывшие в курсе истории о начале взаимоотношений Гермионы Грейнджер и Драко Малфоя, упоминанию о платке ничуть не удивились.
— Он так и сказал — что ты поломала ему жизнь? — переспросила Джинни.
— Герми, скажи нам прямо — что случилось? — вмешалась Джинни. — Просто скажи это сейчас, пока ты еще в состоянии говорить, а мы с Гарри в состоянии слушать.
— Джин! — кинул укоризненный взгляд на девушку Поттер.
— Да-да, я знаю, — послушно кивнула головой Джинни, — у нас у всех поствоенный синдром, и как только все наладится, мы сразу же бросим пить. Но пока что я вижу, как моя лучшая подруга Гермиона Грейнджер вот-вот разревется, потому что она ушла от парня, которого любит больше жизни, а с этим парнем приключилась небольшая неприятность — он немного тронулся мозгами из-за того, что во время войны собственноручно укокошил своего папашу! И все, что мы можем сейчас делать — сидеть и напиваться, потому что любые слова здесь будут абсолютно бесполезны!
Если бы на кухне поттеровского дома по какой-то нелепой случайности оказалась Рита Скиттер, трансфигурированная в плевательницу профессора Снейпа, именно она стала бы тем предметом, которым Гарри шарахнул о стену собственной кухни в ответ на слова своей невесты. Но поскольку ни журналистки, ни плевательницы в поле зрения не наблюдалось, Гарри взглядом поднял в воздух глиняное блюдо со стола и с силой запустил его в стену над раковиной. Гермиона поперхнулась огневиски и немедленно запила его чаем. Джинни посмотрела на крупные осколки, усыпавшие мойку и пол, и тихонько вздохнула:
— Начинается…
Но ничего не началось — Гарри вдруг как-то обмяк, привычным жестом потер переносицу, там, где раньше всегда была дужка очков (зрение ему откорректировали еще во время войны), и растерянно улыбнулся Джинни:
— Ты права, Джинни. Все это зашло слишком далеко. Еще немного — и мы сопьемся. Все. И тогда мы предадим то, за что воевали. И все смерти окажутся напрасными — моих родителей, Сириуса, отца Луны, всех, кто погиб за два года этой гребаной войны! Но я не знаю, как иначе выживать, просто не знаю. Каждую ночь, когда мне снятся кошмары, каждый день, когда мне кажется, что я вижу тех, кого убили на моих глазах и тех, кого я сам убил… А как справляется с этим Драко, мне даже сложно себе представить — он-то видит перед собой лицо своего отца! Но ты права, Джин, пить надо прекращать. Это отрицательно влияет на магические способности, — закончил Гарри неожиданно твердым голосом и небрежным взмахом руки собрал разрозненные осколки в целое блюдо.
— О, Мерлин великий… — горестно прошептала Джинни и, противореча самой себе, залпом выпила обжигающий напиток.
— Браво, Гарри! — зааплодировала Гермиона. — Просто великолепно! И твоя речь, и то, как блестяще ты владеешь беспалочковой магией и невербальными заклинаниями. Сразу веришь в то, что перед тобой — сильнейший молодой маг современности, и он всегда держит свое слово. Сказал, что бросит пить — значит, бросит. Завтра же. А сегодня, Гарри, я расскажу тебе, как справляется с поствоенным синдромом второй из молодых сильнейших магов по имени Драко Малфой. А никак он не справляется, Гарри! Никак! Разве ты не видишь, что он не живет, а просто играет роль? А внутри у него все время сидит одна и та же мысль, сидит и подтачивает его изнутри, сжирает его, что бы он ни делал — открывает он какой-нибудь гребаный памятник, напивается на каком-нибудь гребаном банкете, занимается гребаным фамильным бизнесом вместе с гребаным Забини — он думает все время об одном и том же: «Это я убил своего отца? Или не я? Я или не я? Убил или не убил?!»
И тут Гермионе Грейнджер наконец-то удалось заплакать — впервые за все время после того, как она плакала над окровавленным умирающим Драко в канун Рождества 1997 года.
— Он больше не разговаривает со мной… — Гермиона выдыхала слова сквозь рыдания, — то есть разговаривает, но я вижу, что ему все равно… А в глаза он мне еще с войны не смотрит… Еще до Люциуса… А ночами он сидит в его кабинете и сам с собой разговаривает — вернее, с ним, с воображаемым… Сегодня я пошла за ним и услышала, как он сказал, он сказал, что…
— Что он больше тебя не любит? — с ужасом прошептала Джинни, обнимая плачущую подругу.
— Что он тебе… э… изменяет? — смущенно пробормотал Гарри, дружески поглаживая Гермиону по плечу.
От неожиданности Гермиона даже перестала плакать и уставилась на своих друзей покрасневшими мокрыми глазами.
— Вы что, рехнулись? С какой стати ему говорить воображаемому Люциусу, что он мне изменяет? Все гораздо хуже — он говорил, что я поломала ему всю жизнь! Я и мой чертов платок!
На этих словах девушка опять захлебнулась рыданиями — похоже, все слезы, накопившееся в ней за последние два с половиной года, решили вырваться наружу именно сейчас.
Гарри и Джинни, бывшие в курсе истории о начале взаимоотношений Гермионы Грейнджер и Драко Малфоя, упоминанию о платке ничуть не удивились.
— Он так и сказал — что ты поломала ему жизнь? — переспросила Джинни.
Страница 33 из 45
