Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
76 мин, 53 сек 1995
Изнанку этого вопроса отец Томас почему-то забыл напрочь, а именно то, что Бог не только любящий Отец, но и страшный в гневе Судья. Испрашивая у него дара красноречия, отец Томас совершенно не подумал о том, что уста Божие могут не только благословлять, но и проклинать. Мечтая о золотом прикосновении царя Мидаса, священник вдруг с ужасом обнаружил, что его собственные прикосновения обращают все в тлен и прах, неся только черную смерть и пустоту. Чувство вины, загнанное в самый темный уголок его души молитвами, вдруг выползло наружу и угодливо зашептало еще одно имя — Кенни, с него все началось. Он первым услышал слова гневной проповеди и стал жертвой карающей длани. Отец Томас украдкой, тайком от самого себя думал о нем, краешком сознания касаясь этой мысли и молясь за упокой души малыша. А теперь священник выл в отчаянии, добавляя еще две жертвы на свой счет.
Быть палачом, пусть даже служащим Господу, отец Томас был не готов. Он понимал, что малодушен и не готов к такому. Проповедник всего лишь хотел, чтобы люди жили счастливо, как до грехопадения, но, похоже, смертные грехи глубоко проросли в душах прихожан, переплелись, корнями вросли намертво, и единственный способом их искоренить была смерть.
«Сын Мой, утешься, — прозвучал над рыдающим священником грозный и строгий голос. — Отчего ты берешь грехи этих людей на себя? Отчего ты раскаиваешься, будто сделал что-то дурное?»
— Я не этого хотел, не этого, — всхлипывал священник.
«Ты желал этим людям добра, — согласился голос. — Я знаю это. Ты наставлял и направлял их. И Я послал им испытание. Не твоя вина, что они не смогли выдержать его. Не твоя вина, что они были слабы. В их смерти нет ни твоей вины, ни их греха. Они искупили свою вину. Не ты ли сам говорил, что лучше пожертвовать одним членом, чем гореть в геенне огненной?»
Отец Томас вспыхнул от стыда до корней волос, понимая, насколько буквально Кэт подошла к пониманию этого вопроса.
— Но она убила… убила их обоих…
«Она пыталась искоренить грех, — возразил голос. — Не ее вина, что следствием ее жертвы и мученического подвига стала смерть. Они теперь умиротворены и счастливы. Страдания закончились, они на небесах».
— Спасибо, Господи, — в слезах шептал отец Томас, закрывая лицо руками. — Спасибо. Мне нужно было это знать.
«Ободрись и утешься, сын Мой, — торжественно произнес голос. — Ничего не бойся и не сомневайся, Я с тобой! Иди и выполни миссию, возложенную Мною на тебя. К тебе пришли, нужно исповедовать и дать совет. Помоги этим людям очиститься от греха!»
В темной исповедальной кабинке сегодня пахло приятно. Девушка за решеткой, разделяющей священника и исповедующихся, была здоровой и сильной. От ее кожи доносился аромат свежеиспеченного хлеба и чистоты, а в глубоком вырезе платья была видна пышная нежная грудь, тихо вздымающаяся при дыхании.
— Слушаю тебя, дочь моя, — торопливо пробормотал священник, отводя взгляд от соблазнительного бюста. Девушка вздохнула, грудь приподнялась, чувственно натягивая платье, и отец Томас сглотнул, внезапно ощутив приятную тяжесть внизу живота.
— Святой отец, — плавным, глубоким голосом произнесла девушка, — я грешна. Чревоугодие, святой отец, я знаю, как называется мое прегрешение. Я люблю поесть, и ничего с этим поделать не могу. Недавно мне нужно было похудеть… в общем, я всех подвела. На меня рассчитывали, а я так волновалась, что заедала свои страхи и, наоборот, поправилась. Я не прошла по весу, и команду не допустили до соревнований. Это все ужасно грустно, святой отец. Мне очень стыдно. Я всех подвожу.
Девушка еще раз вздохнула и в наступившей тишине отчетливо зашуршала фольга шоколадки, запахло вишневой начинкой.
«Снова смертный грех», — в тоске думал отец Томас, мучительно подбирая слова, не смея и рта раскрыть. Он теперь крепко верил в силу произносимых слов и всецело постиг глубину своей ответственности за человека, которому читал нравоучения и делал какие-то наставления. Проповедник боялся навредить, произнеся какое-то неверное слово, которое прихожанка могла истолковать как Кэт — буквально — и тем самым привести себя к великой беде.
А потому священник мучительно размышлял над тем, что же посоветовать девушке, неторопливо жующей шоколадку.
— Что же вы молчите, святой отец?
— Я думаю, дочь моя, — обреченно вздохнул священник. — Думаю. Я знаю, что чревоугодие — это смертный грех, знаю, что предаваться ему очень плохо и неправильно. Еда превращается в культ и становится важнее всего на свете. Ты сама сказала, дочь моя, что подвела всех. Думаю, это само по себе послужило тебе наказанием. Но ты должна быть сдержаннее. Всякий раз, искушаясь, говори себе «нет». Думай о том, сколько радости ты можешь принести людям, когда ваша команда все же пройдет и сможет принять участие в чемпионате. Господь поможет тебе.
— Спасибо, святой отец.
Девушка, еще немного повздыхав, ушла, а в кабинке для исповеди все так же сильно пахло вишневой начинкой оставленной ею шоколадки.
Быть палачом, пусть даже служащим Господу, отец Томас был не готов. Он понимал, что малодушен и не готов к такому. Проповедник всего лишь хотел, чтобы люди жили счастливо, как до грехопадения, но, похоже, смертные грехи глубоко проросли в душах прихожан, переплелись, корнями вросли намертво, и единственный способом их искоренить была смерть.
«Сын Мой, утешься, — прозвучал над рыдающим священником грозный и строгий голос. — Отчего ты берешь грехи этих людей на себя? Отчего ты раскаиваешься, будто сделал что-то дурное?»
— Я не этого хотел, не этого, — всхлипывал священник.
«Ты желал этим людям добра, — согласился голос. — Я знаю это. Ты наставлял и направлял их. И Я послал им испытание. Не твоя вина, что они не смогли выдержать его. Не твоя вина, что они были слабы. В их смерти нет ни твоей вины, ни их греха. Они искупили свою вину. Не ты ли сам говорил, что лучше пожертвовать одним членом, чем гореть в геенне огненной?»
Отец Томас вспыхнул от стыда до корней волос, понимая, насколько буквально Кэт подошла к пониманию этого вопроса.
— Но она убила… убила их обоих…
«Она пыталась искоренить грех, — возразил голос. — Не ее вина, что следствием ее жертвы и мученического подвига стала смерть. Они теперь умиротворены и счастливы. Страдания закончились, они на небесах».
— Спасибо, Господи, — в слезах шептал отец Томас, закрывая лицо руками. — Спасибо. Мне нужно было это знать.
«Ободрись и утешься, сын Мой, — торжественно произнес голос. — Ничего не бойся и не сомневайся, Я с тобой! Иди и выполни миссию, возложенную Мною на тебя. К тебе пришли, нужно исповедовать и дать совет. Помоги этим людям очиститься от греха!»
В темной исповедальной кабинке сегодня пахло приятно. Девушка за решеткой, разделяющей священника и исповедующихся, была здоровой и сильной. От ее кожи доносился аромат свежеиспеченного хлеба и чистоты, а в глубоком вырезе платья была видна пышная нежная грудь, тихо вздымающаяся при дыхании.
— Слушаю тебя, дочь моя, — торопливо пробормотал священник, отводя взгляд от соблазнительного бюста. Девушка вздохнула, грудь приподнялась, чувственно натягивая платье, и отец Томас сглотнул, внезапно ощутив приятную тяжесть внизу живота.
— Святой отец, — плавным, глубоким голосом произнесла девушка, — я грешна. Чревоугодие, святой отец, я знаю, как называется мое прегрешение. Я люблю поесть, и ничего с этим поделать не могу. Недавно мне нужно было похудеть… в общем, я всех подвела. На меня рассчитывали, а я так волновалась, что заедала свои страхи и, наоборот, поправилась. Я не прошла по весу, и команду не допустили до соревнований. Это все ужасно грустно, святой отец. Мне очень стыдно. Я всех подвожу.
Девушка еще раз вздохнула и в наступившей тишине отчетливо зашуршала фольга шоколадки, запахло вишневой начинкой.
«Снова смертный грех», — в тоске думал отец Томас, мучительно подбирая слова, не смея и рта раскрыть. Он теперь крепко верил в силу произносимых слов и всецело постиг глубину своей ответственности за человека, которому читал нравоучения и делал какие-то наставления. Проповедник боялся навредить, произнеся какое-то неверное слово, которое прихожанка могла истолковать как Кэт — буквально — и тем самым привести себя к великой беде.
А потому священник мучительно размышлял над тем, что же посоветовать девушке, неторопливо жующей шоколадку.
— Что же вы молчите, святой отец?
— Я думаю, дочь моя, — обреченно вздохнул священник. — Думаю. Я знаю, что чревоугодие — это смертный грех, знаю, что предаваться ему очень плохо и неправильно. Еда превращается в культ и становится важнее всего на свете. Ты сама сказала, дочь моя, что подвела всех. Думаю, это само по себе послужило тебе наказанием. Но ты должна быть сдержаннее. Всякий раз, искушаясь, говори себе «нет». Думай о том, сколько радости ты можешь принести людям, когда ваша команда все же пройдет и сможет принять участие в чемпионате. Господь поможет тебе.
— Спасибо, святой отец.
Девушка, еще немного повздыхав, ушла, а в кабинке для исповеди все так же сильно пахло вишневой начинкой оставленной ею шоколадки.
Страница 13 из 22
