Фандом: Ориджиналы. Говорят, сложнее всего работать с родными, будь то медицинская помощь, экстремальный туризм или отделочные работы. А уж если твои родственники — эльфы, при том, что ты сам острыми ушами похвастаться не можешь… Но нет такого, с чем бы не справились талант и поддержка со стороны любимого супруга. В конце концов, главное — любовь и понимание в семье…
51 мин, 40 сек 2353
К тому же что-то не упускали возможности внести еще большую путаницу и наги — Наиша с восхитительным нахальством гнула линию «Как же хороши должны быть работы, если светлые смирились с изображением дроу на своих землях и не посмели испортить статую». Те, кто хоть немного понимал психологию эльфов, знали, что остроухие так не поступили бы в принципе… но неожиданно много оказалось и тех, кто в эту версию верил. А сами светлые даже растерялись слегка, не зная, что противопоставить такой незамутненной наглости.
Янис происходящее отслеживал постольку-постольку. То, что господин Тукдан все-таки не стал разрывать контракт с проблемным мастером, горгону порадовало, но разобраться в хитросплетениях поднявшейся дипломатической возни было слишком сложно. И Ян предпочел отдаться творчеству — так у него получалось воздействовать на мир гораздо лучше.
В этот раз горгона даже не пытался делиться ни с кем идеями. Наоборот, попросил ба предоставить ему закрытую площадку и никого-никого не пускать. Нагайна могла бы встревожиться, но Ян так сиял вдохновением, что Наиша невольно почувствовала себя девочкой-подростком, которой не терпится найти наверняка припрятанный родителями подарок, хотя до дня рождения еще далеко. И Янис, паршивец этакий, все прекрасно понял, иначе бы не улыбался так лукаво. Любопытство оказалось страшным испытанием — Наиша видела, какую красоту сотворил Ян у светлых, и, когда горгона попросил пригласить родителей на послезавтра, от тайного подглядывания, что же он такого наваял, удержала отнюдь не гордость, а желание увидеть статую — или статуи — во всем великолепии.
Предоставленная Янису площадка в этот раз была довольно обширной — по сути, это была целая площадь совсем рядом с порталом, — и шатра никто не ставил. Обошлись магическими ширмами по периметру. И когда их убрали, на какой-то миг показалось, что в центре площади переливаются несколько языков теплого солнечного пламени.
Янис улыбнулся и приглашающе повел рукой.
Три плавно изогнутые стелы — словно и впрямь мягкое, ласковое пламя. Цитрин, сердолик, янтарь… Если смотреть со стороны, то видны были лишь они. Но стоило шагнуть ближе, зайти с нужной стороны, как в переливах камня проступали созданные скульптором картины.
Малыш, с робкой улыбкой протягивающий вверх маленького зверька. Ребенок, радостно виснущий на шее у взрослых. И свернувшийся клубочком в надежных родительских объятиях змееныш, от которого прямо-таки веяло чистым и незамутненным счастьем. Фигуры же родителей были показаны лишь контурами, без деталей — так раньше изображали божеств, не имеющих земных воплощений. Благих и добрых божеств, которыми и должны быть родители для маленького ребенка… Солнечно-чистый цитрин как нельзя лучше передавал чистоту и цельность детского восприятия, когда мир простой и удивительный, а за спиной всегда стоят два благих божества. Когда любить так же просто и естественно, как дышать.
Вторая стела была темнее — и одновременно жарче. Сердолик, ставший материалом, перетекал от почти коричневых тонов до оранжевых, словно исполненных внутреннего свечения и жара. И вслед за сменой оттенков преображались и фигуры на гранях.
Самый темный, красно-коричневый фон — и двое, столкнувшиеся взглядами. Пока еще неуверенно протягивающие навстречу друг другу руки. Вдруг вспыхнувшая симпатия, интерес, робко толкнувшееся внутри чувство…
Вторая грань — те же двое, сплетшиеся в страстном поцелуе. Крепкие объятия, закинутые на шею руки, вытянувшееся в струнку в попытке прижаться как можно плотнее тело… Ничего непристойного, но щеки невольно заливает румянцем — такая жгучая энергетика исходит от этого поцелуя.
И третья картина, исполненная того самого исходящего из глубин камня жара. Двое, просто стоящие рядом и держащиеся за руки, но Янис, не вдаваясь в излишнюю детализацию, смог передать захватывающее дух чувство близости. Уже не страсть, но любовь. Нельзя было понять, кого именно изобразил скульптор — силуэты специально были оставлены неясно-размытыми. Лишь два акцента — взгляды и переплетенные в нежном пожатии пальцы.
И этого было достаточно, чтобы щеки заливало краской гораздо сильнее, чем от поцелуя.
Третья стела переливалась медовой прозрачностью лучшего янтаря. Самая яркая, самая крупная по размерам, она возвышалась над двумя другими, завершая композицию и доминируя над ней.
И необъясним образом именно янтарный «язык» вызывал легкое еканье в груди еще до того, как становилось возможным разобрать, что же именно проступает из медовой глубины камня.
Две руки, трепетно касающиеся не то яйца, не то живота беременной женщины.
Совсем крохотный младенец на руках — еще даже не умеющих держать его правильно, немного неловких, — и растерянная, но такая счастливая улыбка родителя.
Смешной двуногий малыш, куда-то тянущий за руку хвостатого родителя, и уютно свернувшийся на руках родителя двуногого змееныш. Первый пылает энтузиазмом, почти подпрыгивает, второй внимательно слушает, блестя глазками и цепко обнимая за шею.
Янис происходящее отслеживал постольку-постольку. То, что господин Тукдан все-таки не стал разрывать контракт с проблемным мастером, горгону порадовало, но разобраться в хитросплетениях поднявшейся дипломатической возни было слишком сложно. И Ян предпочел отдаться творчеству — так у него получалось воздействовать на мир гораздо лучше.
В этот раз горгона даже не пытался делиться ни с кем идеями. Наоборот, попросил ба предоставить ему закрытую площадку и никого-никого не пускать. Нагайна могла бы встревожиться, но Ян так сиял вдохновением, что Наиша невольно почувствовала себя девочкой-подростком, которой не терпится найти наверняка припрятанный родителями подарок, хотя до дня рождения еще далеко. И Янис, паршивец этакий, все прекрасно понял, иначе бы не улыбался так лукаво. Любопытство оказалось страшным испытанием — Наиша видела, какую красоту сотворил Ян у светлых, и, когда горгона попросил пригласить родителей на послезавтра, от тайного подглядывания, что же он такого наваял, удержала отнюдь не гордость, а желание увидеть статую — или статуи — во всем великолепии.
Предоставленная Янису площадка в этот раз была довольно обширной — по сути, это была целая площадь совсем рядом с порталом, — и шатра никто не ставил. Обошлись магическими ширмами по периметру. И когда их убрали, на какой-то миг показалось, что в центре площади переливаются несколько языков теплого солнечного пламени.
Янис улыбнулся и приглашающе повел рукой.
Три плавно изогнутые стелы — словно и впрямь мягкое, ласковое пламя. Цитрин, сердолик, янтарь… Если смотреть со стороны, то видны были лишь они. Но стоило шагнуть ближе, зайти с нужной стороны, как в переливах камня проступали созданные скульптором картины.
Малыш, с робкой улыбкой протягивающий вверх маленького зверька. Ребенок, радостно виснущий на шее у взрослых. И свернувшийся клубочком в надежных родительских объятиях змееныш, от которого прямо-таки веяло чистым и незамутненным счастьем. Фигуры же родителей были показаны лишь контурами, без деталей — так раньше изображали божеств, не имеющих земных воплощений. Благих и добрых божеств, которыми и должны быть родители для маленького ребенка… Солнечно-чистый цитрин как нельзя лучше передавал чистоту и цельность детского восприятия, когда мир простой и удивительный, а за спиной всегда стоят два благих божества. Когда любить так же просто и естественно, как дышать.
Вторая стела была темнее — и одновременно жарче. Сердолик, ставший материалом, перетекал от почти коричневых тонов до оранжевых, словно исполненных внутреннего свечения и жара. И вслед за сменой оттенков преображались и фигуры на гранях.
Самый темный, красно-коричневый фон — и двое, столкнувшиеся взглядами. Пока еще неуверенно протягивающие навстречу друг другу руки. Вдруг вспыхнувшая симпатия, интерес, робко толкнувшееся внутри чувство…
Вторая грань — те же двое, сплетшиеся в страстном поцелуе. Крепкие объятия, закинутые на шею руки, вытянувшееся в струнку в попытке прижаться как можно плотнее тело… Ничего непристойного, но щеки невольно заливает румянцем — такая жгучая энергетика исходит от этого поцелуя.
И третья картина, исполненная того самого исходящего из глубин камня жара. Двое, просто стоящие рядом и держащиеся за руки, но Янис, не вдаваясь в излишнюю детализацию, смог передать захватывающее дух чувство близости. Уже не страсть, но любовь. Нельзя было понять, кого именно изобразил скульптор — силуэты специально были оставлены неясно-размытыми. Лишь два акцента — взгляды и переплетенные в нежном пожатии пальцы.
И этого было достаточно, чтобы щеки заливало краской гораздо сильнее, чем от поцелуя.
Третья стела переливалась медовой прозрачностью лучшего янтаря. Самая яркая, самая крупная по размерам, она возвышалась над двумя другими, завершая композицию и доминируя над ней.
И необъясним образом именно янтарный «язык» вызывал легкое еканье в груди еще до того, как становилось возможным разобрать, что же именно проступает из медовой глубины камня.
Две руки, трепетно касающиеся не то яйца, не то живота беременной женщины.
Совсем крохотный младенец на руках — еще даже не умеющих держать его правильно, немного неловких, — и растерянная, но такая счастливая улыбка родителя.
Смешной двуногий малыш, куда-то тянущий за руку хвостатого родителя, и уютно свернувшийся на руках родителя двуногого змееныш. Первый пылает энтузиазмом, почти подпрыгивает, второй внимательно слушает, блестя глазками и цепко обнимая за шею.
Страница 14 из 15
