Сигнал

Невообразимо худой 97 летний старик с мертвенно-бледной кожей, серыми, почти бесцветными глазами и седой бородой, свисающей до середины живота, поразил меня своим видом. Я привык видеть людей совершенно другими, ведь каждый человек, питающийся пелецио, приобретает бордовый оттенок кожи из-за содержащихся в нем ферментов, а у Оира кожа была белой. Когда позднее мы говорили с ним, я выяснил причину этого. Он с женой отказался от новой пищи, и всю жизнь питались старой, которую считали настоящей. Непривычны для меня были его борода и очки — атрибуты, от которых, как мне казалось, люди давно отказались. Вообще весь этот человек казался мне непонятным и диким. Когда я попробовал заговорить с ним о виртуальном пространстве, он посмотрел на меня с укоризной, и коротко заметил, что никогда не позволял дурить свой рассудок. Жил он в небольшом деревянном доме, находившимся неподалеку от особняка. Говорил очень мало, и чаще всего о непонятных для меня вещах и незнакомых мне личностях, размышлял о философии Гераклита, фатализме, экзистенциализме и жестокости необратимого времени. В общении со мной был приветлив и шутлив, но когда я заставал его в одиночестве, улыбки у него я не видел. Помню, как это удивило меня в первый раз. Тогда, Оир, задумавшись, с грустью смотрел в окно на свой домик, а вернее на то, что было за ним. Его лицо отражало внутреннюю безутешную тоску, и это пугало меня. Я часто вспоминаю его осунувшиеся плечи, когда он стоял на расстоянии десяти шагов от защитного купола, и в каком-то безнадежном оцепенении смотрел на свирепствующую за защитой вьюгу и лед, обступившие нас со всех сторон.

Оир рисовал; я уже и не думал, что остались люди, способные творить в жизни, собственными руками и глазами, но он — мог. В его домике, забитом книгами, было очень много завешанных тюлем готовых картин, а на чердаке была мастерская, с несколькими начатыми, но еще не законченными.

Понимаю, что не смог описать вам этого человека. Совершенно не смог. Так же как не смог описать его голоса, взгляда, движений.

Что же, сделаю еще одну попытку. В его домике, на тумбе из сложенных стопкой друг на друга книг, я нашел серию картин, изображавших, в общем-то, одно и тоже. Деревню, в начале полную жизни, но с каждой последующей картиной все больше умирающую. Дома, напротив которых стояли улыбающиеся, крепкие люди, зарастали виноградной лозой, рушились, бетонные дороги, ровные и гладкие, разрывались на части рвущейся к свету растительностью, аккуратно подстриженная трава превращалась в сорняки, выраставшие выше домов, а после мир становился серым, трава увядала, солнце не светило. И еще одна незаконченная картина, которую я нашел на чердаке, — на ней не было и этого, только лед и вьюга.

Мне довелось знать Оира всего два дня. Потом он исчез. За столь короткое время я не смог понять его, разгадать его мысли или хотя бы составить портрет его личности. Возможно он был другим, и многое дорисовало мое воображение, но для меня он был белой тенью прошлого, представителем давно уже вымершего вида, со своими взглядами на жизнь, ценностями и жизнью, незнакомой, чужой, совершенно непохожей на нашу.

Я обратил внимание на то, что мне начинает нравиться писать, слова как будто сами вырываются из меня, образы, это так здорово. Чувствую на своем лице улыбку, хотя не улыбался уже очень давно. Конечно, сейчас снова пришлось долго редактировать написанное, но мне начинает казаться, что все не так безнадежно. По крайней мере, об обеспечителе особняка в сети информации нет, как и о его картинах… Ладно, я всё равно не смогу думать за вас, так что продолжу.

Внутри защитного купола помещалось всего три постройки: станция поезда, пятиэтажное здание особняка и домик Оира, окруженный небольшим, давно заброшенным садом-клумбой. Митинрай снаружи, как мне показалось, выглядел достаточно примитивно — это было простое пятиугольное здание, с крышей-куполом, облицованное темными, не пропускающими свет стеклами. Но внутри… внутри особняк был обставлен на должном уровне. И, несмотря на ощущение лечебного заведения, что скрытно преследовало меня на каждом из этажей, в целом, за счёт развешанных вдоль стен мерцающих экранов-картин, путеводных лучей и выдержанных в лучших тонах минимализма стен и полов, я чувствовал себя здесь как дома. Вместо лестниц внутри особняка была широкая, описывающая здание по внешней стороне и поднимающаяся вверх спираль, а в центре находился гигантский грузовой лифт. Весь первый этаж отеля занимал холл-приемная с расположенными в нем бесчисленными средствами учета и стойкой распорядителя. Второй этаж был кухней-столовой с маленьким отделением, отгороженным под Гипедор, и извивающимися причудливыми зигзагами столами для трапез. Третий и четвертый этажи были отведены на проживание пациентов, а на пятом, закрытом, была операционная, место обитания моего «лечащего врача».