Несколько минут назад я спокойно и с привычным чувством обыденности наводила порядок в своём письменном столе; чихала от пыли, поднимавшейся из его ящиков; меланхолично сгребала обрывки каких-то старых тетрадей и дневников. Но этот мирный процесс нарушился очень скоро…
81 мин, 49 сек 18956
— У тебя вырабатывается аномальный гормон, который обостряет чувствительность нейронов. Что-то вроде анаши, — с угрожающим спокойствием произнес Эрнест. — А что по поводу меня… Так, достигая крайних эмоций, проверяется нервная система. Уж извини. Я наболтал тебе много лишнего и выдуманного — в галлюцинациях ты лишена своей способности «медиума», и моей лжи ты бы не заметила.
Я села на пол и заплакала от головокружительной радости.
— Значит, всё, что ты сказал тогда — неправда? Ложь, да?
— Конечно.
Впервые я радовалась лжи — сидя на полу в лаборатории, в обществе странного доктора. Грегор меня любит, я его — тоже… А я так боялась, что потеряю всё в один миг… Разве я была бы в этом виновата?
Дверь лаборатории запищала; Грегор, мой милый Грегор, подбежал ко мне… В последнее время у нас назревал кризис в отношениях — всё-таки я Мессия, свободного времени у меня было меньше, чем раньше… «Но теперь, — подумала я, — когда я чуть было не лишилась моего единственного друга, я построю всё по-новому. Перекрою свой график, возьму отпуск — уедем»…
— Глория, как ты? — Грегор заглянул мне в глаза. — Ты такая испуганная…
— Что поделаешь — такое тестирование, — развёл Эрнест руками. — Но я не досказал главного. Твой аномальный гормон сжигает тебя изнутри. Мне очень жаль, Глория, но жить тебе осталось что-то около двух недель в лучшем случае.
Воцарилось молчание. Я попыталась улыбнуться Грегору, но он только качнул головой и крепко обнял меня, словно боясь, что я убегу, улечу, исчезну.
— Судя по твоему молчанию, лекарствами это не лечится, — тихо сказал он Эрнесту.
— К сожалению, да. Уедьте куда-нибудь в горы, подальше от людей, и… — Эрнест пытался что-то сказать, но не мог.
— Может быть, я ошибся? Может, я соврал вам сейчас?! — закричал он вдруг. — Ну же, Мессия, скажи: я ведь солгал?!
— Нет, ты сказал правду, — ответила я.
Через три часа мы с Грегором, ничего не говоря родителям, друзьям и масс медиа, летели в недавно купленную Грегором виллу в Западных горах. Почти всю дорогу молчали, просто смотрели друг на друга.
— Мне кажется, что я никогда не насмотрюсь на тебя, — наконец сказал Грегор.
— А я… так боялась, что всё потеряю… В галлюцинациях Эрнест говорил, что ты меня не любишь, и я поверила! Как страшно жить без синдрома — не знаешь, чему верить, а чему — нет… Как же вы живёте? Так трудно…
Мирандер улыбнулся, прищурившись, и я увидела несколько мелких морщинок под его глазами.
— Привыкаем с детства, — ответил он.
Вилла имела в себе два этажа, не считая маленькой комнаты в эркере. Широкие окна спальни выходят на ярко-голубой пруд (если хочешь — прыгай прямо из окна в чистую воду; пару раз мы с Грегором попробовали это), окружённый всё теми же секвойями — орнамент полумрака всегда дрожит на шёлковых обоях. Как противоположность — светлый зал, обитый ясенем; столовая, зайдя в которую, сразу начинаешь чувствовать приходящий аппетит… Всего два стула возле небольшого круглого столика — сразу понимаешь, что всё это создавалось только для двоих человек.
— Год назад я наконец-то достроил эту виллу, — сказал Мирандер сегодня поздним вечером, когда мы уже задёрнули шторы, растопили камин и устроились на диване. Прижавшись к Грегору, я сонно смотрела на бьющееся пламя. В тот момент я просто не могла поверить, что скоро умру. На меня нашла такая умиротворённость, какой раньше никогда не было.
— И сейчас мы впервые сюда приехали, — продолжил тем временем Грегор. — Господи, почему именно по этой причине? И почему всё случилось так именно с тобой?… — я услышала, как он вздохнул, а ещё через секунду на мою голову медленно легла его рука.
— Глория, милая, есть нескромный вопрос. Можно?
— Конечно, спрашивай всё, что хочешь.
— Тебе хотелось когда-нибудь умереть? Чтобы не страдать от синдрома…
— Иногда такое желание появлялось, Грег. Всё надоедало: закрывать уши, не смотреть телевизор, общаться только с определёнными людьми, жить в постоянном страхе. Но всё, что держит здесь, не даёт выброситься из окна или повеситься — это ты. А я умру тихо и медленно — что же сделаешь…
Каждое утро, просыпаясь и видя небо, потолок и Грегора, смотрящего на меня с тихой улыбкой, я понимаю, что необратимо приближаюсь к окончанию жизни. Мы ходим гулять по лугам, а устав, падаем в траву — долго лежим и вспоминаем прошедшие дни, недели и месяцы. Грегор приподнимается на локте, смотрит на меня и говорит:
— Как я тебя люблю, Глория, только вот за что? — и улыбается, совсем как раньше; я даже начинаю думать, что на пару секунд возвращаюсь в прежнюю беззаботную реальность.
Я чувствую, что с каждым днём слабею — меньше ем, больше лежу, тише говорю, голова кружится. Но я не показываю это Грегору, зачем?
Я села на пол и заплакала от головокружительной радости.
— Значит, всё, что ты сказал тогда — неправда? Ложь, да?
— Конечно.
Впервые я радовалась лжи — сидя на полу в лаборатории, в обществе странного доктора. Грегор меня любит, я его — тоже… А я так боялась, что потеряю всё в один миг… Разве я была бы в этом виновата?
Дверь лаборатории запищала; Грегор, мой милый Грегор, подбежал ко мне… В последнее время у нас назревал кризис в отношениях — всё-таки я Мессия, свободного времени у меня было меньше, чем раньше… «Но теперь, — подумала я, — когда я чуть было не лишилась моего единственного друга, я построю всё по-новому. Перекрою свой график, возьму отпуск — уедем»…
— Глория, как ты? — Грегор заглянул мне в глаза. — Ты такая испуганная…
— Что поделаешь — такое тестирование, — развёл Эрнест руками. — Но я не досказал главного. Твой аномальный гормон сжигает тебя изнутри. Мне очень жаль, Глория, но жить тебе осталось что-то около двух недель в лучшем случае.
Воцарилось молчание. Я попыталась улыбнуться Грегору, но он только качнул головой и крепко обнял меня, словно боясь, что я убегу, улечу, исчезну.
— Судя по твоему молчанию, лекарствами это не лечится, — тихо сказал он Эрнесту.
— К сожалению, да. Уедьте куда-нибудь в горы, подальше от людей, и… — Эрнест пытался что-то сказать, но не мог.
— Может быть, я ошибся? Может, я соврал вам сейчас?! — закричал он вдруг. — Ну же, Мессия, скажи: я ведь солгал?!
— Нет, ты сказал правду, — ответила я.
Через три часа мы с Грегором, ничего не говоря родителям, друзьям и масс медиа, летели в недавно купленную Грегором виллу в Западных горах. Почти всю дорогу молчали, просто смотрели друг на друга.
— Мне кажется, что я никогда не насмотрюсь на тебя, — наконец сказал Грегор.
— А я… так боялась, что всё потеряю… В галлюцинациях Эрнест говорил, что ты меня не любишь, и я поверила! Как страшно жить без синдрома — не знаешь, чему верить, а чему — нет… Как же вы живёте? Так трудно…
Мирандер улыбнулся, прищурившись, и я увидела несколько мелких морщинок под его глазами.
— Привыкаем с детства, — ответил он.
Вилла имела в себе два этажа, не считая маленькой комнаты в эркере. Широкие окна спальни выходят на ярко-голубой пруд (если хочешь — прыгай прямо из окна в чистую воду; пару раз мы с Грегором попробовали это), окружённый всё теми же секвойями — орнамент полумрака всегда дрожит на шёлковых обоях. Как противоположность — светлый зал, обитый ясенем; столовая, зайдя в которую, сразу начинаешь чувствовать приходящий аппетит… Всего два стула возле небольшого круглого столика — сразу понимаешь, что всё это создавалось только для двоих человек.
— Год назад я наконец-то достроил эту виллу, — сказал Мирандер сегодня поздним вечером, когда мы уже задёрнули шторы, растопили камин и устроились на диване. Прижавшись к Грегору, я сонно смотрела на бьющееся пламя. В тот момент я просто не могла поверить, что скоро умру. На меня нашла такая умиротворённость, какой раньше никогда не было.
— И сейчас мы впервые сюда приехали, — продолжил тем временем Грегор. — Господи, почему именно по этой причине? И почему всё случилось так именно с тобой?… — я услышала, как он вздохнул, а ещё через секунду на мою голову медленно легла его рука.
— Глория, милая, есть нескромный вопрос. Можно?
— Конечно, спрашивай всё, что хочешь.
— Тебе хотелось когда-нибудь умереть? Чтобы не страдать от синдрома…
— Иногда такое желание появлялось, Грег. Всё надоедало: закрывать уши, не смотреть телевизор, общаться только с определёнными людьми, жить в постоянном страхе. Но всё, что держит здесь, не даёт выброситься из окна или повеситься — это ты. А я умру тихо и медленно — что же сделаешь…
Каждое утро, просыпаясь и видя небо, потолок и Грегора, смотрящего на меня с тихой улыбкой, я понимаю, что необратимо приближаюсь к окончанию жизни. Мы ходим гулять по лугам, а устав, падаем в траву — долго лежим и вспоминаем прошедшие дни, недели и месяцы. Грегор приподнимается на локте, смотрит на меня и говорит:
— Как я тебя люблю, Глория, только вот за что? — и улыбается, совсем как раньше; я даже начинаю думать, что на пару секунд возвращаюсь в прежнюю беззаботную реальность.
Я чувствую, что с каждым днём слабею — меньше ем, больше лежу, тише говорю, голова кружится. Но я не показываю это Грегору, зачем?
Страница 22 из 23
