Синдром отчуждения (или психического автоматизма) — одна из разновидностей галлюцинаторно-параноидного синдрома; включает в себя псевдогаллюцинации, бредовые идеи воздействия (психологического и физического характера) и явления психического автоматизма (чувство отчуждённости, неестественности, «сделанности» собственных движений, поступков и мышления)…
125 мин, 27 сек 12298
Промозглый осенний ветер то играет с ними, то рвет, злясь, из стороны в сторону. Но так и не может привлечь к себе внимание.
С очень серьезным лицом девочка смотрит на мужчину и берет маленькими ладошками его огромную руку:
— Вот у меня поправятся ножки, и я буду сама приносить тебе чай. С тремя кусочками сахара, как ты любишь. Буду делать обед. Я умею. Правда! Папа, ты слышишь?
Мужчина смотрит на землю, которую пестрым сплошным ковром устилают листья — желтые, коричневые. Красных нет.
Почему нет красных?
Пока мама Киры не погибла в аварии. И едва не стала инвалидом, получив перелом позвоночника сама Кира.
Несколько лет ушло тогда, чтобы вернуть ногам способность двигаться. Папа ее через три года женился, и они перебрались в новую квартиру. Там не шептались в темноте корабли, не кричали безумные чайки, и ничего не напоминало о том, что когда-то у Киры была мама.
Через некоторое время Кира привыкла к мачехе. Даже полюбила тетю Агату в каком-то смысле.
И плакала на плече у Лили, потому что с каждым днем, месяцем, годом, ей все труднее удавалось вспомнить родную мать.
Спустя пару часов назойливый туман, наконец, развеялся. Но легче дышать не стало — наоборот духота усилилась. И солнце поднялось выше, зависло разогретым до каления паяльником над головой, роняя на девушку тяжелые палящие лучи.
От жары Лили вспотела и сняла пальто, перекинула его через руку. Начали чесаться ссадины. То и дело она принималась осторожно скрести рану на брови.
И отчаянно, до истерики, хотелось пить.
Нагой осенний лес, железная дорога, солнце.
«Иду, иду… Куда? Зачем?»
Лес, железная дорога, солнце.
«Все мы куда-то идем, да не туда. Работаем не там. Спим не с теми.»
Но сдохнуть желаем непременно в Париже. И чтобы сам Марсель Марсо нам что-то говорил на прощание.
Хотя нет. Он же мимом был. Мимы не разговаривают.
И вообще он умер«…»
Лили уплывала в какое-то полубессознательном состоянии и двигалась лишь «на автомате». От жары мутить стало еще сильнее.
«Господи, только бы не вырвало. Пожалуйста, не здесь».
К самому горлу подкатила волна тошноты. Лили остановилась, уже смирившись с тем, что ее сейчас вывернет. Но прошло время, и, как ни странно, рвотные позывы поутихли.
«Нужно передохнуть».
Лили потянулась в тень деревьев — села на рюкзак у ели, обессилено ткнулась затылком в шершавый, благоухающий хвоей ствол и зажмурилась.
В наступившей темноте возникали из ниоткуда, кружились в исступленной пляске и медленно угасали смутно различимые образы: лес, дорога…
Два года, два месяца, четыре дня, тринадцать часов и шесть минут до начала отчуждения.
Безумие за окнами кафе не утихает. Сквозь умываемое потоками стекло Кира видит неясные очертания бегущего человека. Ноги его загребают волны несущейся по мостовой воды, вздымают вверх фонтаны брызг. Над головой несчастный держит чемодан — какое-никакое, но спасение от дождя.
Дребезжит колокольчик, с улицы тянет холодом и свежестью. И ревет прорванной водопроводной трубой беснующаяся стихия.
Кира оборачивается на звуки. В дверях стоит насквозь промокший субъект в официальном костюме. Он напоминает ей того пряничного человечка из сказки, который неизменно попадает в передряги. Разве что не вопит: «О нет! Я таю!».
Мужчина никак не может прийти в себя после светопреставления на улице и все пытается вытереть лицо. А вода продолжает стекать с одежды, собирается в лужу под лакированными черными туфлями. Курносая официантка смеется и цокает ботинками, устремляясь к нему.
— Давайте я вас посажу, — делает она жест в сторону свободного столика подле Киры и Лили и подталкивает входную дверь, чтобы она быстрее затворилась. — Принести вам чего-нибудь горячего?
— У вас есть чай? — мужчина (точнее парень лет двадцати пяти-тридцати) погружается за столик и никак не может определиться, куда деть чемодан. То он ставит его вертикально на колени, то на бок кладет.
— Да, конечно. Вот меню, если захотите что-то еще, — приветливо улыбается официантка и стучит копытцами (Кира уже не сомневается, что это именно копыта) к кассе. Многострадальный чемодан тем временем кочует сначала на столик (горизонтально), затем на дремлющий рядом стул (вертикально).
Наконец человек и саквояж приходят к соглашению, что лежать последний будет плашмя на сиденье. Парень поднимается, чтобы повесить плащ — тот своим видом вызывает в памяти невыжатую половую тряпку… И двигает локтем поднос приближающейся сзади курносой чертовки. Чашка чая, до этого мирно почующая на подносе, делает антраша и опрокидывается, куда бы вы думали… Конечно, на Лили!
Смесь удивленно-возмущенно-смеющихся лиц навеки застывает в последнем кадре.
Солнце переместилось правее и просвечивало сквозь лапы ели.
Возвращаться в реальность не хотелось. Лили свернулась калачиком и пыталась обнять себя во сне.
«Замерзла. Даже прикрыться нечем.»
Может встать и набрать веток?
Нет, все равно я потеряла зажигалку. Надо отдохнуть«…»
Где-то на грани сознания возникла сосущая тоска по прошлой жизни.
С очень серьезным лицом девочка смотрит на мужчину и берет маленькими ладошками его огромную руку:
— Вот у меня поправятся ножки, и я буду сама приносить тебе чай. С тремя кусочками сахара, как ты любишь. Буду делать обед. Я умею. Правда! Папа, ты слышишь?
Мужчина смотрит на землю, которую пестрым сплошным ковром устилают листья — желтые, коричневые. Красных нет.
Почему нет красных?
Пока мама Киры не погибла в аварии. И едва не стала инвалидом, получив перелом позвоночника сама Кира.
Несколько лет ушло тогда, чтобы вернуть ногам способность двигаться. Папа ее через три года женился, и они перебрались в новую квартиру. Там не шептались в темноте корабли, не кричали безумные чайки, и ничего не напоминало о том, что когда-то у Киры была мама.
Через некоторое время Кира привыкла к мачехе. Даже полюбила тетю Агату в каком-то смысле.
И плакала на плече у Лили, потому что с каждым днем, месяцем, годом, ей все труднее удавалось вспомнить родную мать.
Спустя пару часов назойливый туман, наконец, развеялся. Но легче дышать не стало — наоборот духота усилилась. И солнце поднялось выше, зависло разогретым до каления паяльником над головой, роняя на девушку тяжелые палящие лучи.
От жары Лили вспотела и сняла пальто, перекинула его через руку. Начали чесаться ссадины. То и дело она принималась осторожно скрести рану на брови.
И отчаянно, до истерики, хотелось пить.
Нагой осенний лес, железная дорога, солнце.
«Иду, иду… Куда? Зачем?»
Лес, железная дорога, солнце.
«Все мы куда-то идем, да не туда. Работаем не там. Спим не с теми.»
Но сдохнуть желаем непременно в Париже. И чтобы сам Марсель Марсо нам что-то говорил на прощание.
Хотя нет. Он же мимом был. Мимы не разговаривают.
И вообще он умер«…»
Лили уплывала в какое-то полубессознательном состоянии и двигалась лишь «на автомате». От жары мутить стало еще сильнее.
«Господи, только бы не вырвало. Пожалуйста, не здесь».
К самому горлу подкатила волна тошноты. Лили остановилась, уже смирившись с тем, что ее сейчас вывернет. Но прошло время, и, как ни странно, рвотные позывы поутихли.
«Нужно передохнуть».
Лили потянулась в тень деревьев — села на рюкзак у ели, обессилено ткнулась затылком в шершавый, благоухающий хвоей ствол и зажмурилась.
В наступившей темноте возникали из ниоткуда, кружились в исступленной пляске и медленно угасали смутно различимые образы: лес, дорога…
Два года, два месяца, четыре дня, тринадцать часов и шесть минут до начала отчуждения.
Безумие за окнами кафе не утихает. Сквозь умываемое потоками стекло Кира видит неясные очертания бегущего человека. Ноги его загребают волны несущейся по мостовой воды, вздымают вверх фонтаны брызг. Над головой несчастный держит чемодан — какое-никакое, но спасение от дождя.
Дребезжит колокольчик, с улицы тянет холодом и свежестью. И ревет прорванной водопроводной трубой беснующаяся стихия.
Кира оборачивается на звуки. В дверях стоит насквозь промокший субъект в официальном костюме. Он напоминает ей того пряничного человечка из сказки, который неизменно попадает в передряги. Разве что не вопит: «О нет! Я таю!».
Мужчина никак не может прийти в себя после светопреставления на улице и все пытается вытереть лицо. А вода продолжает стекать с одежды, собирается в лужу под лакированными черными туфлями. Курносая официантка смеется и цокает ботинками, устремляясь к нему.
— Давайте я вас посажу, — делает она жест в сторону свободного столика подле Киры и Лили и подталкивает входную дверь, чтобы она быстрее затворилась. — Принести вам чего-нибудь горячего?
— У вас есть чай? — мужчина (точнее парень лет двадцати пяти-тридцати) погружается за столик и никак не может определиться, куда деть чемодан. То он ставит его вертикально на колени, то на бок кладет.
— Да, конечно. Вот меню, если захотите что-то еще, — приветливо улыбается официантка и стучит копытцами (Кира уже не сомневается, что это именно копыта) к кассе. Многострадальный чемодан тем временем кочует сначала на столик (горизонтально), затем на дремлющий рядом стул (вертикально).
Наконец человек и саквояж приходят к соглашению, что лежать последний будет плашмя на сиденье. Парень поднимается, чтобы повесить плащ — тот своим видом вызывает в памяти невыжатую половую тряпку… И двигает локтем поднос приближающейся сзади курносой чертовки. Чашка чая, до этого мирно почующая на подносе, делает антраша и опрокидывается, куда бы вы думали… Конечно, на Лили!
Смесь удивленно-возмущенно-смеющихся лиц навеки застывает в последнем кадре.
Солнце переместилось правее и просвечивало сквозь лапы ели.
Возвращаться в реальность не хотелось. Лили свернулась калачиком и пыталась обнять себя во сне.
«Замерзла. Даже прикрыться нечем.»
Может встать и набрать веток?
Нет, все равно я потеряла зажигалку. Надо отдохнуть«…»
Где-то на грани сознания возникла сосущая тоска по прошлой жизни.
Страница 8 из 35
