Следы

Никто никогда не видел «человека из леса» вблизи — только странные тени порой пробегали меж деревьев. Зимой эти величавые растения выглядели так, будто они были поражены какой-то чумой, а сама местность отталкивала людей своим видом. По крайней мере, так она действовала на мальчика. Он так часто думал о внешности этого страшного человека, что в его голове уже сложился некоторый образ. Это был, несомненно, низкорослый человечек с короткими всклокоченными волосами, с одним глазом — вместо второго зиял страшный шрам, оставленный зубами волка, хромой на одну ногу и вечно бормочущий слова самых страшных проклятий. В зрительном образе вырисовывался некий пират, только этот жил в лесу.

Да, если бы с ним сейчас был папа, было бы намного веселей, и он всячески бы смог поддержать моральный дух сына, но раз уж его нет рядом, то, видимо, Серёжа один найдёт это странное существо, должно быть, одно единственное во всём мире, и папа будет гордиться своим сыном.

Когда мальчику, наконец, удалось оторваться от сладостных мыслей об итоге его «похода», он обнаружил что встал прямо перед стеной сосен, берёз и дубов. Где-то там терялись следы, в темноте злого леса, куда не может пробраться свет ослабшего зимнего солнца.

— Прямо как в жутких сказках, — сказал он сам себе и крепко сжал руку, в которой, как он надеялся, окажется рука папы, но вместо этого он сжал пустоту.

— Но ведь это всего лишь сказки? Да! — поддержал он сам себя и двинулся вперёд.

Он сделал первые шаги во всепоглощающий мрак густого леса и обнаружил, что даже снега здесь совсем мало и ноги больше не должны напрягаться, преодолевая белую зыбкую преграду. Такой факт изрядно поднял ему настроение и, трепеща от интереса, он буквально припустил по следам неведомого животного. Они петляли будто заячьи: сначала прямо, потом ныряли за дерево, тут же возвращались обратно и снова сворачивали. Можно было сделать предположение, что животное что-то искало, так же как и сейчас его искал мальчик.

Сколько пробыл здесь, идя по странным следам, он не знал. Наручных часов у него никогда не было, так как «такая роскошь была не позволительна для семьи с таким достатком, как у них». Он заучил этот ответ от мамы, но всегда мечтал получить себе на день рождения наручные часы. Но за место этого он получал водные пистолеты, книги и прочие неинтересные вещи. Но ничего — в этом году мне обязательно подарят часы, подумал он.

Уставший и задохнувшийся, он прислонился спиной к одному из деревьев так, чтобы не упускать из виду преследуемые отпечатки. Внезапно, вдалеке, на сколько позволяло увидеть зрение, он заметил на белом зимнем покрывале ярко-красный мазок. Сердце бешено застучало. Он пока не понимал от чего: от страха увидеть кровь или же от радости прийти, наконец, хоть к чему-нибудь? Так или иначе, подойти туда он не спешил, а лишь медленным осторожным шагом озираясь по сторонам, направился в сторону красного пятна, так неприятно и страшно контрастирующего на фоне нетронутого белого снега. По мере того, как он приближался, к горлу подкатывал ком и крик, который так и не вырвался наружу; вдали вырисовывалось мёртвое тело какого-то животного, залитого собственной кровью.

Лиса, или что-то типа этого, лежало буквально вывернутое наизнанку и смотрело на мальчика помутневшими затянутыми смертной пеленой глазами. Рёбра частоколом торчали из разодранной грудной клетки, вываливая своё содержимое наружу. Задней части животного не было вообще — изуродованное тельце заканчивалось перегрызённым позвоночником, выпирающим из общего месива.

Крик так и не вырвался наружу, он ледяным комом застрял в горле, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть и только мутные глаза животного во всём виня смотрели вслед убегающему мальчику.

Что он кричал и кричал ли он вообще, он не понимал. Кроме дикой пульсации крови в голове больше ничего не было слышно. Он бежал: бежал прямо, затем свернул налево, снова прямо и направо, не понимая своего положения и наконец, до него дошло, что он совершенно заблудился в этом лесу. И только тогда он остановился. Нигде поблизости больше не было видно растерзанного трупа животного. Мальчик лихорадочно оглядывался по сторонам, силясь найти хоть что-нибудь знакомое, но никак не мог. От обиды он прислонился спиной к дереву, сполз на землю и закрыл глаза руками.

— Только не плачь! Только не плачь! — повторял он, но первые слёзы уже выступили, и это причиняло боль не физическую, но моральную — Я же мужчина! Папа говорил, что мужчины не плачут!

Он собирался проговорить первые слова молитвы и просить Господа вернуть его на ту тропинку, по которой он шёл утром, как вдруг прямо перед ним раздался голос:

— Потерялся?