Сломанная ветка

А где должно быть туловище, наложил всякого тряпья и накрыл одеялом. И стало казаться, будто это сама анна лежит на постели и спит.

Сам же лег рядом. Голова к голове.

Предавались любви и ласкам. В высокой траве. Теплым солнечным днем. Рупрехт и анна.

Долго смотрели на плывущие облака. Спорили, какое облако на что похоже.

Смеялись. И целовали друг друга. И вновь предавались любви.

И засыпали счастливые и утомленные ласками. Голова к голове.

На страшное лицо супруги посмотрел. Провел ладонью по щекам, по лбу. Повернул голову к себе. Прижался устами к холодным устам. Рупрехт.

Затем поднялся с лежанки, взял голову, прижал к почерневшему своему сердцу и вышел из дому.

Шатаясь, по берегу брел. Глядя на волны. Глядя на тучи.

Наконец, подошел к тому месту, где разрубил тело на части.

Опустился на колени.

Погрузил ладонь в черную замерзающую кровь.

Оставляя темный, почти черный след, провел ладонью по лицу.

Затем поднялся и вошел в воду.

Он заходил все глубже и глубже.

Когда же над водой осталась только его голова, сказал: птицы лучше людей.

И сделал еще один шаг. И пучина поглотила его.

Все развалилось. Треснуло. Покрылось льдом. Немыми сугробами. А в сердце — стон — растерзано кинжалом. И пустота. И ночь.

С разбитым в кровь лицом стояла на берегу хлоя. Смотрела в бурлящие воды. Туда, где исчез обидчик.

Наконец, вошла в дом, омыла лицо от крови, отерла чистой тряпицей.

Затем оторвала от тряпицы две полоски ткани.

Вышла из дому, привязала к ветке сухого дерева. Того, что торчало из земли, будто рука мертвеца.

Хотела что-то сказать, но не сказала.

Бродила по берегу, рассеянная.

Бросала в воду холодные камни.

Но вдруг услыхала запах, который показался странным.

Стала искать источник. И там, где рупрехт разрубил тело на части, нашла кровь. Обмакнула палец и попробовала на вкус. Сказала: о небо!

В тот же миг скинула одежды свои. И вошла в воду, нагая. А, нырнув, скрылась.

Туловище и ноги анны, голову ее, и левую руку, ибо правой найти не сумела, хлоя уложила на стол.

Достала кривую иглу. Достала суровую нить.

Стала сшивать. Словно лоскутное одеяло.

А когда сшила, открыла сундук и достала шкатулку, где были флаконы с жидкостью. С оранжевой и голубой.

Сказала: вот, пришло вам время.

Открыла первый флакон. Брызнула голубым на руку покойницы. На ноги. На шею. И раны тут же стянулись и заросли.

Открыв же второй флакон, брызнула оранжевым на лицо покойной. И та открыла глаза.

Бьется о камни море. Кричат беспокойные чайки. Колышутся на ветру сохлые травы. Ветер пригибает их к земле, но они всякий раз выпрямляются.

Хлоя сидит за столом и сучит шерстяную нить.

Анна же сидит на соломенной подстилке на полу. Глаза девушки пусты. Нет в них намека ни на чувство, ни на разумную мысль. Она поднимается с пола и, вытянув единственную руку, делает пару шагов в сторону двери. Однако же цепь, которой она прикована к стене, удерживает ее.

Хлоя поворачивает голову в сторону анны. Говорит: подожди, моя хорошая, еще не время.

Мы видим живот анны. И он огромен.

Наступила весна. В чаячьих гнездах среди острых камней появились прожорливые птенцы. Над сочными травами и цветами порхают пестрые бабочки.

Анна стоит на коленях, упираясь единственной рукой в соломенную подстилку. Лицо ее напряжено.

Хлоя стоит позади и принимает выходящую из лона анны окровавленную головку младенца.

Все происходит в абсолютной тишине, и от этого делается не по себе.

Услыхав плач младенца, хлоя подходит к анне и обнажает грудь девушки.

Затем из люльки извлекает ребенка. Это девочка, и она необычна: волосы у нее рыжие, как у матери, глаза же мутны, как вода с молоком.

Хлоя подносит девочку к анне и прикладывает к ее груди, и держит сама, ибо единственная рука анны висит белой плетью.

Анна не противится, покорно дает себя сосать, хотя и не смотрит на дочь, словно ее нет вовсе.

Когда девочка насыщается, хлоя возвращает ее в люльку, берет крохотную ручку и целует в ладошку. И смотрит, улыбаясь. И взгляд ее, и улыбка ее полны нежности.

Покинув хижину, хлоя подходит к самой воде. Входит по щиколотку в море. Стоит, глядя на волны.

Говорит: посмотри, ты видишь? И гладит собственный живот. И живот ее напоминает глобус — тугой и круглый.

Прибрежные травы пожухли. Птенцы чаек выросли и совершают первые робкие полеты. Катится лето к концу. А дом на морском берегу все так же стоит. Кажется, что он единственный, кто не подвержен времени.

Из дома раздается крик женщины. Это крик боли и крови. Крик освобождения от тяжкого бремени. Крик, означающий точку в долгой истории о зачатии и рождении младенца.

От этого крика все вокруг замирает. Все делается неподвижным. Волны перестают биться о камень. Ветер прекращает вечную атаку на травы и ветви деревьев. Даже кузнечик обрывает песню на полуслове.

Все словно ждут чего-то.

Но ничего не происходит.

Всюду царит неподвижность и мертвая тишина.

Мы устаем от этой тишины. Мы изнемогаем от этой неподвижности.