Сострадание

Вот и сейчас он вприпрыжку торопится к лесу, к своему временному спасению, и пытается отвернуться от наших плевков. Он уже не так быстр, как раньше, но и сумка с мелками за плечами уже не тяжела. Когда он остался один и впервые вышел за дверь с жизненным запасом мелков за плечами, он шел согнувшись. Не знаю, был ли это самый тяжкий день его жизни, мне к счастью, не приходилось разговаривать с этими, но ему было страшно. Это позорное чувство, недостойное даже десятилетнего, легко читалось на его лице. Он даже и не пытался скрыть его — нечестивцы не знают Приличий, родители не имеют права учить их Приличиям, а Внутреннего Благородства, присущего нам, у этой породы нет. Более того, у него на глазах были слезы. Позорнее слез для нас ничего нет — ведь плачут только Предатели и Трусы. Наша система Воспитания включает несколько лет тренировок по сдерживанию омерзительных рефлексов. Это трудно, но мы справляемся, мы обязательно справляемся. В самых тяжких случаях применяются медикаменты, и только в редчайших случаях применяется Очистительный Смех. Это тяжкое наказание. Иногда подвергшийся ему на год, а то и два, переводится на ночные работы и выходит из дому только тогда, когда бодрствуют нечестивцы и иные повинные твари. Этого всегда оказывалось достаточно. История не сохранила случаев, когда такой метод не помогал, а значит, таких случаев просто не было.

По иронии судьбы мы с ним родились в один день. Так распорядилось Великое Равновесие. И опять-таки по Высшему промыслу его мать была родной сестрой моей матери, и я с детства переживал за свою несчастную тетушку. Воспитание нечестивца отнимало много времени и сил. Помню, как она приезжала к нам, чтобы хоть немного поболтать с мамой. Иногда она задумчиво трепала меня по белокурой головенке и тогда мне казалось, что на глазах ее появляются слезы. Но мама уверила меня, что только казалось. Впрочем, сейчас я не вполне убеждён, что мне сказали правду. Но что делать, я уже говорил, что иногда мы слабы в мелочах и еле-еле удерживаемся от омерзительных рефлексов. И все-таки, если мы и проявляем слабину, то лишь для того, чтобы быть твердыми в главном.

Только лишь для того, что быть твердыми в главном!

В день Десятилетия мне выпало Первое Счастье приобщиться к церемонии Великого Оплевывания. Помню этот торжественный день до мелочей, как будто и не было стольких тяжких лет.

Накануне мне купили новую машинку. Она была пока еще без единого пятнышка и царапины, и будто блестела от первозданной свежести. Белые изогнутые бока ласково согревали кожу при прикосновении. Клавиатура была усовершенствованной формы, и пальцы мои будто сами бегали по ней при управлении. Подъемник для тела был совершенно бесшумный, и смазывать его нужно было всего раз в год. Манипулятор для поднятия предметов с пола двигался быстро и бесшумно. Сила захвата регулировалась удивительно легко. Машинка была большая, почти взрослая, на вырост. Мои родители были обычными сельскими жителями, не самыми богатыми, но не поскупились, чтобы мой тожественный день запомнился навсегда. Я едва смел мечтать о такой машинке, и вот — вот она передо мной — белая, нежная, быстрая! Полночи я не мог сомкнуть глаз от перевозбуждения, а потом забылся некрепким, чутким сном.

Мне приснилось, что я на огромной скорости лихо мчусь посреди колонны из восхищенных зрителей. Мимо меня проносятся расширенные от восторга и умиления глаза, а я мчусь и мчусь. Я мчусь прямо на что-то мерзко и ужасное с розовым туманом вместо лица и резко торможу прямо перед этим розовым туманом. Тело мое вздымает по инерции, и вместе с телом изо рта вылетает плевок и летит прямо в розовый туман, в мерзость, посреди которой начинает появляться влажное отверстие, похожее на торнадо. Из отверстия вылетает мерзкий звук, подобие визга тормозов старых конструкций, и тут же визг захлебывается от моего плевка, розовое пятно начинает корчиться, сжиматься, пузыриться, жалко булькает, вдруг замирает и плюет в меня обратно. Огромное влажное теплое облако накрывает меня, и я с воплем просыпаюсь.

В щель занавески пробиваются солнечные лучи и щекочут мне сонные глаза, на которые — о Великое Равновесие! — вот-вот накатятся слезы. Но уже мчится к моей машинке-кроватке мамочка, и она ловко вытирает мне недостойную влагу, чтобы та не посмела проникнуть в это чудное и ласковое утро. «С днем рождения, сыночка!» — щебечет она и целует меня в щеку.«С днем рождения, сына!» — басит папа, и его домашняя машинка въезжает в комнату. О Великое Равновесие, у него в руках кошелек, чудный кошелек из черной кожи! У меня теперь будет кошелек из черной кожи, как у взрослого!