Сострадание

Я перевожу кабину из горизонтального положения в вертикальное и протягиваю руки родителям. Мы замираем, обнявшись. Впервые в жизни я отчетливо понимаю, что это и есть счастье, такое простое, такое настоящее — быть всем вместе, любить друг друга, ни о чем не беспокоиться. Потом мы едем завтракать. Завтрак роскошный — свежайшие медовые коврижки с апельсиновым джемом и мой любимый сок из тропических ягод. Но аппетита у меня нет, я думаю о предстоящем.

«А что едят нечестивцы?» — ни с того ни с того спрашиваю я и поражаюсь нелепости собственного вопроса.

Возникло неловкое, смущенное молчание. Мама беспомощно смотрит на отца, а тот уставился в тарелку. «Ну же, скажи хоть что-нибудь!» — требует мама. Папа откашливается.«Сынок, ты вступаешь в пору ответственности и нужно уже понимать, что некоторые вопросы в твоем возрасте задавать просто НЕПРИЛИЧНО? Понимаешь?! Я не знаю, что едят эти твари», — говорит он сердито. Родители молчат, я тоже молчу. Никто не знает, что делать дальше. «Прости меня, папочка», — наконец лепечу я. «Да, ничего, сынок» — голос у папы грустный, — «главное, что ты осознал ошибку, а ошибаемся мы все, в конце концов». «Он прощается с детством, понимаешь?» — с дрожью в голосе налетает на отца мать, — «Он впечатлительный, а сегодня такой день, такая ответственность, а потом еще и подарки! Я в детстве от подарков возбуждалась так, что спать не могла! Он тоже полночи не спал, а ты даже и внимания не обратил! Не удивительно, что ребенок заговаривается». Она подъезжает ко мне и ласково обнимает своей теплой, вкусно пахнущей ванилью и корицей рукой. «Ничего не бойся, сынок! Все обязательно будет хорошо, просто обязательно будет хорошо!» — говорит она и гладит меня по голове. И от этой простой ласки мне снова тепло и хорошо, наваждение исчезает, и я изумляюсь и своей глупости и своему вопросу. Смеху моему вторят родители. Равновесие восстановлено, и мы опять понимаем друг друга без слов.

Счастье мое, где же ты? Как и не было никогда. А как будто всё было вчера…

Весь тот долгий день я принимал поздравления и подарки от друзей и родственников. Приехали и моя милая тетушка с дядюшкой. Они заехали специально, чтобы отметить мой праздник. Долго задерживаться, к сожалению, они не могли — уезжали на жительство в другую деревню, так требовали Законы. Мы поздравили их, ведь кончилось самое кошмарное десятилетие их жизни. Они были несказанно счастливы, правда, мне опять показалось, что у тетушки заблестели глаза, но я так и не смог выяснить это, потому что она ни с того ни с сего стала быстро-быстро прощаться со всеми каким-то странным сдавленным голосом и буквально вырвалась из объятий матушки и выкатилась за дверь. (видимо, она не справилась с выездом — там у нас немного неправильно стоит столбик, и если зазеваешься, врезаешься в него), потому что мы услышали звук удара и тетушкин раздраженный вскрик. Дядюшка был недоволен, но вежливо попрощался с нами, извинился, что тетушка неподобающе себя вела в этот счастливый день, тем более вдвойне счастливый — и для меня, и для нее — но высказал надежду, что мы будем великодушны.

— Вы понимаете, эти десять ужасных лет… — расстроено сказал он.

И все принялись утешать его. Бедный, бедный. У меня сами собой сжадись кулачки, так я возненавидел тварь, мучавшую тетушку.

Как жаль, что больше мне ее не пришлось увидеть. Некоторое время от нее приходили весточки, а потом она сообщила, что для того, чтобы адаптация к новому месту проходила успешнее, она в ближайшие восемь лет не будет писать никому писем и просила нас великодушно прости ть ее. Наверное адаптация и в самом деле прошла успешно, потому что писем она больше никогда не писала. Видимо ей на новом месте было так хорошо, что о старом она не стала вспоминать.

Время близилось к вечеру. Пора было выезжать. Не хотелось опаздывать, и даже не то чтобы не хотелось. Невозможно было.

Мы прибыли к его дому, минут за пятнадцать. Почти все уже были в сборе. В нашей деревне уже лет пять не было Оплевываний, поэтому событие было не рядовое. Собравшиеся прибыли в приподнятом настроении, приветливо переговаривались и махали друг другу, если не могли подъехать без толчеи. Все меня поздравляли — такая удача, чтобы Десятилетие совпало с началом Великого Оплёвывания. «С Первым Счастьем тебя, Пилфор»! — неслось со всех стоорон. «Эх, по всему видать, что Великая Справедливость готовит тебе особую судьбу», — сказал старик Байзер, — «я даже тебе немного завидую! Так хочется снова стать молодым, шустрым и веселым!» Солнце осветило его волосы, как будто ему на голову надели светящийся нимб. Он был так благородно красив и величествен с сиянием над головой, что мы невольно замерли и прислушались. Чистая и ясная тишина разлилась в природе. К чему мы прислушивалиь, чего мы ждали? Наверно чуда, явления миру Великой Справедливости.

И вместо этого… Как насмешка. Скрип. Скрип калитки. Я вздрогнул и невольно сглотнул часть слюны, которую накапливал во рту. Гримаса досады и разочарования исказила лица, и мы вспомнили, зачем собрались.