Фандом: Life Is Strange. По закрученной спирали Рэйчел возвращается назад во времени.
32 мин, 33 сек 12174
— Будущее, — говорит она. — И свою смерть.
Три дня назад…
«Я повстречалась с тем, кто изменил мою жизнь».
Рэйчел пишет и останавливается, пишет на коленке на вырванном из тетради листке, и строчки сползают вниз.
За окном грохочут по рельсам утренние платформы. Валежник перевозят куда-то на север; на кирпичной стенке выведено граффити «ПОШЛО ВСЁ НА ХЕР!» и висят плакаты с изображением побережья в Лос-Анджелесе. Старый вытканный из ворса ковёр. Старая тумбочка слева и кабельная бухта по центру, которую они закатили сюда вдвоём и поставили вместо столика. Место — убежище, — которое, как хочется думать Хлое, способно оградить её от настоящего и делает их ближе. CD-диск, валяющийся на полу, подписан как«Песни для Рэйчел».
Хлоя.
Сейчас — восемь-сорок две, и у Рэйчел есть ещё несколько часов, чтобы задуматься о том, почему она трусливо пишет ей записки.
Наверное, боится разочаровать.
Хлоя не пытается казаться другой. Она — эгоистичная, непредсказуемая, вспыльчивая, и Рэйчел может даже сказать, что у неё тяжёлый характер.
Один «косячок» на двоих, лёжа на гофрированной крыше. Из окна её спальни можно выбраться в ночь и свалить потом на пятак. Снег там не выпадает уже вторую неделю. Грани и рейлы в свете фонарей блестят, словно облитые маслом. Смеяться. Тусоваться вместе с райдерами или сидеть здесь, в убежище, слушая панк-рок, что-то вроде парней из As it is и тому подобное дерьмо, и отматывать, отматывать время назад, потому что не было ещё того дня, чтобы Хлоя не влипала в неприятности.
Рэйчел пытается казаться другой.
Она — идеальна. Столь идеальна, что в неё легко влюбиться. И теперь ей сложно признаться в том, что она — это не она, и между ними ничего не может быть.
Она читала где-то, что главное — это принять себя.
Ей представляется это так: она сидит с испуганным видом в белой комнате, залитой белым флуоресцентным светом. Волосы всклокочены.
Закадровый голос грохочет в пустоте:
— Представьтесь, пожалуйста.
— Рэйчел Эмбер.
— Опишите себя несколькими фразами, мисс Эмбер.
— Слаба, труслива, принимаю наркотики и разговариваю сама с собой. И ещё умею перематывать время против часовой стрелки. Это тоже зависимость.
А теперь хватит смелости?
— Нет, — выдыхает Рэйчел, сминает листок, закидывает его под тумбочку и спешно выходит.
Две недели назад…
На севере — Портленд и Сиэттл, на юге — Сан-Франциско и Лос-Анджелес, и она находится где-то между ними в орегонской глуши.
Аркадия-Бей.
Выбраться отсюда можно двумя путями. С запада академия «Блэквелл» упирается в тысячелетний лес, с востока побережье омывается водами Тихого океана, шоссе, изгибаясь, отклоняется вправо, на север. Рэйчел выжимает сцепление и переключает передачу повыше, добавляет оборотов. Побережье выглядит тусклым и холодным, деревянные столбы кажутся чёрными на сером полотне набегающих волн. Поодаль — утёс, и видно, как по изумрудному верху извивается дорожка к маяку.
Температура ниже нуля, и вот-вот полетят хлопья снега. В салоне работает печка, и Рэйчел сдвигает шапку в сторону и ослабляет шарф.
Машину потряхивает.
— Что это с тобой? — спрашивает Фрэнк. — Расслабься.
Он сидит на пассажирском сиденье. В руках телефон, и он всячески фотографирует её и подмечает, наверное, как она судорожно сжимает руль.
— Я вспомнила тут… однажды одну женщину сбил дальнобойщик. Сильный удар. Кажется, переломал ей все кости. Я всё видела.
— Здесь, у нас?
Рэйчел кивает. Навстречу едет гружённый лесом длинномер, решётка радиатора квадратом высится над дорожной полосой, а дым валит из патрубков по обе стороны от кабины. Рэйчел снижает скорость и прижимается к обочине.
— Эта женщина выжила. Иногда мне кажется, не случись этого, мы с тобой никогда бы и не встретились. Ни с Хлоей, ни с кем-либо ещё. Обычная девушка. Иногда мне кажется, лучше бы она погибла.
— Почему? — он выглядит удивлённым.
До этого она думала, что уже ничто не может удивить его.
— Когда-нибудь, я скажу тебе, — обещает она и добавляет: — И перестань уже копаться в моём телефоне!
Он смотрит на одну из фотографии:
— Ты — прелестна.
Как ангел.
— О-о, это что, комплимент?! — говорит она, и ей хочется улыбнуться. — Такое мне уже говорили. Миллион раз.
Лес редеет и отступает. Маяк остаётся позади. Справа на горизонте поднимается сизая гряда Каскадных гор, а слева, у обочины дороги, — деревянный щит. На его обратной стороне в отражении бокового зеркала Рэйчел видит приветствие: «Добро пожаловать в Аркадия-Бей», — и слышит, как тяжело начинает работать двигатель.
Напряжение нарастает.
В голове роятся мысли.
Тобанга — символ искупления; она — искупление. Город находится вне времени и пространства, а под его твёрдой, священной землёй лежат незахороненные старые индейские кости. Сожжённые заживо первыми поселенцами мужчины, женщины, дети и старики, и Аркадия-Бей с её помощью должен либо измениться, либо погибнуть. Так говорили Самюэль и бездомная.
И, как она склонна думать, отсюда ей не выбраться.
Три дня назад…
«Я повстречалась с тем, кто изменил мою жизнь».
Рэйчел пишет и останавливается, пишет на коленке на вырванном из тетради листке, и строчки сползают вниз.
За окном грохочут по рельсам утренние платформы. Валежник перевозят куда-то на север; на кирпичной стенке выведено граффити «ПОШЛО ВСЁ НА ХЕР!» и висят плакаты с изображением побережья в Лос-Анджелесе. Старый вытканный из ворса ковёр. Старая тумбочка слева и кабельная бухта по центру, которую они закатили сюда вдвоём и поставили вместо столика. Место — убежище, — которое, как хочется думать Хлое, способно оградить её от настоящего и делает их ближе. CD-диск, валяющийся на полу, подписан как«Песни для Рэйчел».
Хлоя.
Сейчас — восемь-сорок две, и у Рэйчел есть ещё несколько часов, чтобы задуматься о том, почему она трусливо пишет ей записки.
Наверное, боится разочаровать.
Хлоя не пытается казаться другой. Она — эгоистичная, непредсказуемая, вспыльчивая, и Рэйчел может даже сказать, что у неё тяжёлый характер.
Один «косячок» на двоих, лёжа на гофрированной крыше. Из окна её спальни можно выбраться в ночь и свалить потом на пятак. Снег там не выпадает уже вторую неделю. Грани и рейлы в свете фонарей блестят, словно облитые маслом. Смеяться. Тусоваться вместе с райдерами или сидеть здесь, в убежище, слушая панк-рок, что-то вроде парней из As it is и тому подобное дерьмо, и отматывать, отматывать время назад, потому что не было ещё того дня, чтобы Хлоя не влипала в неприятности.
Рэйчел пытается казаться другой.
Она — идеальна. Столь идеальна, что в неё легко влюбиться. И теперь ей сложно признаться в том, что она — это не она, и между ними ничего не может быть.
Она читала где-то, что главное — это принять себя.
Ей представляется это так: она сидит с испуганным видом в белой комнате, залитой белым флуоресцентным светом. Волосы всклокочены.
Закадровый голос грохочет в пустоте:
— Представьтесь, пожалуйста.
— Рэйчел Эмбер.
— Опишите себя несколькими фразами, мисс Эмбер.
— Слаба, труслива, принимаю наркотики и разговариваю сама с собой. И ещё умею перематывать время против часовой стрелки. Это тоже зависимость.
А теперь хватит смелости?
— Нет, — выдыхает Рэйчел, сминает листок, закидывает его под тумбочку и спешно выходит.
Две недели назад…
На севере — Портленд и Сиэттл, на юге — Сан-Франциско и Лос-Анджелес, и она находится где-то между ними в орегонской глуши.
Аркадия-Бей.
Выбраться отсюда можно двумя путями. С запада академия «Блэквелл» упирается в тысячелетний лес, с востока побережье омывается водами Тихого океана, шоссе, изгибаясь, отклоняется вправо, на север. Рэйчел выжимает сцепление и переключает передачу повыше, добавляет оборотов. Побережье выглядит тусклым и холодным, деревянные столбы кажутся чёрными на сером полотне набегающих волн. Поодаль — утёс, и видно, как по изумрудному верху извивается дорожка к маяку.
Температура ниже нуля, и вот-вот полетят хлопья снега. В салоне работает печка, и Рэйчел сдвигает шапку в сторону и ослабляет шарф.
Машину потряхивает.
— Что это с тобой? — спрашивает Фрэнк. — Расслабься.
Он сидит на пассажирском сиденье. В руках телефон, и он всячески фотографирует её и подмечает, наверное, как она судорожно сжимает руль.
— Я вспомнила тут… однажды одну женщину сбил дальнобойщик. Сильный удар. Кажется, переломал ей все кости. Я всё видела.
— Здесь, у нас?
Рэйчел кивает. Навстречу едет гружённый лесом длинномер, решётка радиатора квадратом высится над дорожной полосой, а дым валит из патрубков по обе стороны от кабины. Рэйчел снижает скорость и прижимается к обочине.
— Эта женщина выжила. Иногда мне кажется, не случись этого, мы с тобой никогда бы и не встретились. Ни с Хлоей, ни с кем-либо ещё. Обычная девушка. Иногда мне кажется, лучше бы она погибла.
— Почему? — он выглядит удивлённым.
До этого она думала, что уже ничто не может удивить его.
— Когда-нибудь, я скажу тебе, — обещает она и добавляет: — И перестань уже копаться в моём телефоне!
Он смотрит на одну из фотографии:
— Ты — прелестна.
Как ангел.
— О-о, это что, комплимент?! — говорит она, и ей хочется улыбнуться. — Такое мне уже говорили. Миллион раз.
Лес редеет и отступает. Маяк остаётся позади. Справа на горизонте поднимается сизая гряда Каскадных гор, а слева, у обочины дороги, — деревянный щит. На его обратной стороне в отражении бокового зеркала Рэйчел видит приветствие: «Добро пожаловать в Аркадия-Бей», — и слышит, как тяжело начинает работать двигатель.
Напряжение нарастает.
В голове роятся мысли.
Тобанга — символ искупления; она — искупление. Город находится вне времени и пространства, а под его твёрдой, священной землёй лежат незахороненные старые индейские кости. Сожжённые заживо первыми поселенцами мужчины, женщины, дети и старики, и Аркадия-Бей с её помощью должен либо измениться, либо погибнуть. Так говорили Самюэль и бездомная.
И, как она склонна думать, отсюда ей не выбраться.
Страница 6 из 10
