Спонтанность

Перемещаюсь в сторону, осторожно поворачиваюсь на бок (ловко, как рыжий лис — впрочем, я Уизли, мы всё делаем, как лисы). Улыбаюсь этой старой, всем надоевшей шутке.

Новое положение позволяет мне согнуть ногу в колене, и она начинает оживать. Теперь я могу расслабиться и понаблюдать за Гермионой. За спящей Гермионой! Я счастлив, я просто на седьмом небе — в жизни не испытывал ничего подобного, и хочу, чтобы это чувство никогда не проходило. Причина моего счастья лежит рядом со мной.

Я много раз видел, как Гермиона спит. За последние несколько лет я очень часто будил её по утрам или успокаивал перед сном. Мы практически жили в одной комнате, но с нами всегда был Гарри. А этой ночью мы впервые спали в одной постели.

Смотрю на её прекрасные черты, такие спокойные во сне.

Она красивая. Каштановые пряди беспорядочно разлетелись по белой подушке.

Чёрт возьми! Я становлюсь поэтом! Наверное, это любовь.

Конечно, это любовь, и она делает меня сентиментальным.

И мне плевать!

У Гермионы длинные, тонкие ресницы. Они просто идеальные, и я очень хочу поцеловать её опущенные веки, но вовремя останавливаю себя. Её губы замерли в такой лёгкой соблазнительной полуулыбке, что мне с трудом удаётся удержаться от поцелуя.

У Гермионы бледная кожа. Прошлогодний французский загар уже совсем сошёл, и теперь её кожа такая же светлая, как моя (на тех небольших участках, где нет веснушек).

Гермиона красивая. Естественно, сама она так не думает. Интересно, какие разговоры ей доводилось слышать в школе? Я знаю, что Панси всегда насмехалась над внешностью Гермионы. Понятия не имею почему. Наверное, из зависти, потому что Панси-бульдожка далеко не красотка и уж точно не гений. Да, она привлекательней, чем мускулистая Миллисент или Дафна с её лошадиными чертами — ну и что? Может, Панси дразнила Гермиону, чтобы отомстить?

Но были и другие. В утро после Битвы я спускался по лестнице из спальни и случайно подслушал разговор Симуса и Дина. Они сидели в гриффиндорской гостиной.

— Говорят, Рон целовался с Гермионой, — заговорщицки произнёс Дин.

— Вот дурак, — ответил Симус. — У него была Лаванда, вся такая страстная и фигуристая, а он променял её на надоедливую командиршу-всезнайку, на эту занозу в заднице.

— И Парвати, и Падма, и Лаванда — они все симпатичней, чем… — начал Дин, когда я вошёл в комнату. Они с Симусом умолкли и обменялись виноватыми взглядами. Не знаю, как мне удалось сдержаться. Думаю, они поняли, что я всё слышал и что у меня чесались руки. Но я промолчал и ничего не сделал, потому что на тот момент подружка Симуса, фигуристая Лаванда, лежала в больничном крыле, и никто не знал, выживет ли она.

Симус с Дином идиоты. Гермиона совсем не такая: она настойчивая, целеустремлённая и умная. Она просто шикарная. Она не станет просить меня нацепить побрякушки — и уж конечно, не станет мне их дарить. Она не глупая и не слащавая, и она красивая. Правда, иногда мне кажется, что кроме меня никто этого не замечает. Может, оно и к лучшему?

Гермиона не такая фигуристая, как Лаванда, но она… Какая? Даже не знаю.

Прошлым летом, когда прошли все похороны, а Гермиона после долгих недель вынужденной разлуки почти всё время проводила с родителями, я спросил у Джинни, считает ли она её привлекательной. Джинни заявила (наверняка, чтобы позлить меня), что Крам всё ещё влюблён в Гермиону. Я сказал, что мало кто считает её красивой, что Панси вечно над ней насмехалась, на что Джинни ответила, то Панси вообще наполовину тролль, и раз эта бульдожья морда целовалась с Драко, её мнение ни по одному вопросу нельзя брать в расчёт.

А ещё Джинни сказала, что разным мальчишкам нравятся разные девчонки, и у девчонок то же самое. Мы разные, сказала она. И что я должен быть этому очень рад, потому что Гермиона, такая проницательная во всех остальных вопросах, не замечает, что её парень — долговязый рыжий идиот с большим носом и вечно придурковатым выражением лица.

Я спросил у Джинни, в курсе ли она, что тискается с тощим неряшливым очкариком. Но она только рассмеялась и ответила, что очень рада, что я не влюблён в её парня.

Иногда Джинни бывает невыносима, но она моя сестра, нам положено друг друга раздражать. Бывает, Гермиона тоже меня злит, а раньше злила Лаванда. Странно, Гермиона меня просто злит, а Лаванда в своё время просто бесила. Думаю, теперь я понимаю, почему. Лаванда была… ветреной — она болтала без умолку о всякой ерунде, вроде шмоток и всего такого. Почему недовольную Гермиону я могу переносить, мне даже нравится с ней спорить, а недовольную Лаванду не мог?

Гарри не влюблён в Гермиону, теперь я это точно знаю. Он много раз говорил мне. Он считает, что она симпатичная, но ему не нравится её причёска. Похоже, ему нужны новые очки. Лично мне нравятся её волосы, особенно когда мы обнимаемся и они щекочут мне лицо.

Гарри говорит, что Гермиона может бесконечно рассуждать о правах эльфов и подобных вещах, а сам не лучше. Просто он рассуждает о другом — например, о пожирателях.