Сын-первокурсник приехал домой на первую «побывку», и во время его рассказа о студенческой жизни я вспомнил об истории, произошедшей во времена моей студенческой молодости. История абсолютно правдива, за исключением некоторых неточностей, которые возможны из-за давности произошедшего. Учился я в школе довольно неплохо и поступил в Киевский политех без особых проблем.
6 мин, 1 сек 4088
День консультации перед последней пересдачей помню как сейчас. Хмурое утро, без перерыва идет густой снег, новогодняя елка после праздника навевает уже какую-то тоску, помимо еще нескольких товарищей по несчастью в корпусе практически безлюдно, заходим хмурые в аудиторию, мысленно уже примеряя сапоги и шинели. Входит Тамара Ивановна, раздает задания — решать можно до завтрашнего экзамена и весь экзамен. Но это никого не радует, все знают, что решить эти задания не всегда по силам и аспирантам, а сейчас каникулы, и в институте остались одни троечники — помочь нам некому. Также молча и понуро бредем в библиотеку, сидим до закрытия над ватманами и разбредаемся по домам. Выхожу из библиотеки, а снегопад еще больше усилился, плюс начал уныло завывать ветер. И так тоскливо стало на душе, хоть волком вой. Взял я по дороге домой в общежитие бутылку портвейна, чтоб немного в компании дяди Коли поднять себе настроение.
Но в холле дяди Коли не оказалось. Понурив голову, я начал подниматься по лестнице. Поднявшись на свой этаж, зашагал по длинному темному коридору, заглядывая по дороге по жилым комнатам с мыслью найти хоть кого-то, чтоб развеять тоску. Но никого не было, все разъехались по домам. Отчаявшись кого-то найти, я сказал неожиданно сам для себя:
— Ну что, тезка, раз такое дело — нет никого, заходи на огонек, тебе наверняка тоже тоскливо.
Потом открыл двери, шутовски сделал поклон и махнул рукой, как будто приглашая войти. Разделся, бросил тубус с неудавшимися чертежами на кресло, достал два стакана и разлил портвейн. Меня это немного развеселило, и целый вечер я делал вид, что в комнате кто-то находится, разговаривал с невидимым собеседником. Неожиданно пропало электричество, что меня немного расстроило, так как я собирался еще попробовать что-то начертить. Пришлось при свече допить портвейн и ложиться спать.
Утром, когда я пришел в институт, пересдача уже началась.
— Ну что ж, — сказала Тамара Ивановна, — показывайте, молодой человек, Ваше ваяние. («Ваяние» было ее любимым словом).
Предчувствуя близкий конец, я достал чертежи и разложил их на столе. Она наклонилась над ними. Я же стоял ни живой ни мертвый, медленно покрываясь испариной.
— Так, так, кто Вам помогал, молодой человек? — спросила Шапокляк.
Ничего не поняв, я тоже бросил взгляд на чертежи. Чертежи были АБСОЛЮТНО НЕ МОИМИ, то есть задание было мое, фамилия тоже моя, НО НА ЧЕРТЕЖАХ БЫЛА АБСОЛЮТНО НЕ ТА АХИНЕЯ, какую я вычерчивал вчера в библиотеке. Тут она чуть-чуть сдвинула ватман, и я ошарашенный увидел конверт, еще более ошарашенной выглядела Шапокляк.
— Молодой человек, это что? — багровея, спросила она.
— Это не мое, — проблеял я.
Между тем она открыла конверт и извлекла из него сложенный лист, распрямила его и начала читать. Исподтишка я начал наблюдать за ней. Никогда в жизни я не видел, чтобы человек так быстро менялся на лице, вначале цвет поменялся с бордового на желтый, затем побледнел. По мере чтения на ее лице проступал ужас, губы дрожали, а руки начали трястись. Вдруг она закричала:
— Нет нет, никогда, слышишь! Никогда! — бросила листик и выбежала из аудитории.
С интересом я поднял листик. Он был абсолютно пустой, потом я перевел взгляд на чертежи — там была та же бредятина, что и вчера.
Ошарашенный, я вышел из аудитории, не обращая внимания на расспросы одногруппников. Спустился на улицу, закурил, подумал, потом снова закурил, потом снова подумал. И потом я еще неоднократно думал над этой ситуацией, но так и не смог дать ей более менее правдоподобное объяснение. Шапокляк мы больше не видели, куда она подевалась, не знали. Экзамен нам поставил другой преподаватель автоматом.
Но в холле дяди Коли не оказалось. Понурив голову, я начал подниматься по лестнице. Поднявшись на свой этаж, зашагал по длинному темному коридору, заглядывая по дороге по жилым комнатам с мыслью найти хоть кого-то, чтоб развеять тоску. Но никого не было, все разъехались по домам. Отчаявшись кого-то найти, я сказал неожиданно сам для себя:
— Ну что, тезка, раз такое дело — нет никого, заходи на огонек, тебе наверняка тоже тоскливо.
Потом открыл двери, шутовски сделал поклон и махнул рукой, как будто приглашая войти. Разделся, бросил тубус с неудавшимися чертежами на кресло, достал два стакана и разлил портвейн. Меня это немного развеселило, и целый вечер я делал вид, что в комнате кто-то находится, разговаривал с невидимым собеседником. Неожиданно пропало электричество, что меня немного расстроило, так как я собирался еще попробовать что-то начертить. Пришлось при свече допить портвейн и ложиться спать.
Утром, когда я пришел в институт, пересдача уже началась.
— Ну что ж, — сказала Тамара Ивановна, — показывайте, молодой человек, Ваше ваяние. («Ваяние» было ее любимым словом).
Предчувствуя близкий конец, я достал чертежи и разложил их на столе. Она наклонилась над ними. Я же стоял ни живой ни мертвый, медленно покрываясь испариной.
— Так, так, кто Вам помогал, молодой человек? — спросила Шапокляк.
Ничего не поняв, я тоже бросил взгляд на чертежи. Чертежи были АБСОЛЮТНО НЕ МОИМИ, то есть задание было мое, фамилия тоже моя, НО НА ЧЕРТЕЖАХ БЫЛА АБСОЛЮТНО НЕ ТА АХИНЕЯ, какую я вычерчивал вчера в библиотеке. Тут она чуть-чуть сдвинула ватман, и я ошарашенный увидел конверт, еще более ошарашенной выглядела Шапокляк.
— Молодой человек, это что? — багровея, спросила она.
— Это не мое, — проблеял я.
Между тем она открыла конверт и извлекла из него сложенный лист, распрямила его и начала читать. Исподтишка я начал наблюдать за ней. Никогда в жизни я не видел, чтобы человек так быстро менялся на лице, вначале цвет поменялся с бордового на желтый, затем побледнел. По мере чтения на ее лице проступал ужас, губы дрожали, а руки начали трястись. Вдруг она закричала:
— Нет нет, никогда, слышишь! Никогда! — бросила листик и выбежала из аудитории.
С интересом я поднял листик. Он был абсолютно пустой, потом я перевел взгляд на чертежи — там была та же бредятина, что и вчера.
Ошарашенный, я вышел из аудитории, не обращая внимания на расспросы одногруппников. Спустился на улицу, закурил, подумал, потом снова закурил, потом снова подумал. И потом я еще неоднократно думал над этой ситуацией, но так и не смог дать ей более менее правдоподобное объяснение. Шапокляк мы больше не видели, куда она подевалась, не знали. Экзамен нам поставил другой преподаватель автоматом.
Страница 2 из 2
