Один миллион двести пятьдесят восемь тысяч девятьсот семьдесят три. Дэвид. Трэвис.
12 мин, 5 сек 10501
По ту сторону решетки все было еще более ужасающе. Я ничего не мог увидеть, как бы ни старался. Фонарь не освещал пространство за железными прутьями, как будто моя камера висела в черной дыре, где исчезает и звук и свет. Но я ведь мог слышать и видеть. Да и на ощупь за решеткой было пространство, судя по тактильным ощущениям, это был все тот же серый идеальный бетон, без бугорков и трещин. Даже вооружившись всеми своими знаниями, я так и не понял, где же я нахожусь.
Я был в панике, что, впрочем, неудивительно. Я кричал, бился о стены, пытался разогнуть прутья, искал хотя бы призрачный шанс, чтобы выбраться из заточения, но все было напрасно. Никто не откликнулся на мой зов. Более того, забегу вперед и скажу, что никто ко мне не пришел на протяжении всего этого времени, но на тот момент я и подумать о таком не мог. Выбившись из сил, я сел на пол и стал ждать своих пленителей, надеясь узнать, где я и что им нужно. Но никто так и не пришел.
Не знаю, сколько я уже тут сижу. Когда ты ничем не занят, время течет мучительно медленно, но даже с учетом этого я просидел на месте не меньше, чем пару десятков лет. «Это же вздор!» — скажете вы, и в другой любой ситуации я бы с вами согласился. Я и сам был бы рад сказать, что все происходящее — плод моего больного воображения, но если это и так, то значит, я уже очень давно нахожусь в коме.
Спустя несколько часов моего заточения, на протяжении которых я не услышал ни единого чужеродного звука, отчего мое дыхание казалось оглушающе громким, я, как и любой другой человек, захотел пить и есть. Надежда о том, что за мной все-таки придут, еще не оставляла меня, но жажда и голод уже приносили крайний дискомфорт. Как вы уже знаете, ко мне никто не пришел, а значит, и воде с едой появиться было неоткуда. В конце концов, я попытался заснуть, чтобы скоротать время, но какие-то высшие силы не давали мне спокойно погрузиться в мир грез, хотя усталость также мучила меня. Таким образом, мне ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать того, чего я никогда не дождусь.
Когда прошло, по меньшей мере, три-четыре дня (у меня тогда еще были целы наручные часы), голод и жажда и утомление были просто нестерпимы. Я уже не мог держаться на ногах, потому просто ползал по ледяному бетону, который даже не нагревался от моего тела, когда я на нем сидел. Помимо холода и истощения, меня также начала мучить вонь от собственных экскрементов и мочи, никакого туалета, конечно же, не было. Я чувствовал себя на грани смерти. Чувствовал, что я больше не перенесу этих мучений, и сейчас я думаю о смерти, как о блаженном даре, потому что я не умер. Не умер до сих пор.
Когда прошел уже с месяц, я понял, что смерть мне не грозит. Боль и мучения были просто неописуемыми. Мне было так плохо, как не было и никогда не будет ни одному человеку на Земле. От отчаяния я начал есть все, что только мог поглотить мой желудок, начиная от кожаного ремня с ботинками и заканчивая собственными испражнениями. Меня рвало, но я настойчиво проглатывал все обратно в надежде утолить кошмарный голод. Самое сладкое, что я пил за все это время, были слезы отчаяния, но вскоре слезные железы тоже пересохли, а глаза покраснели, но настойчиво продолжали работать даже лишенные жизненно необходимой жидкости.
С каждой минутой мои страдания лишь только росли и усиливались, поэтому вопрос того, чтобы начать есть самого себя, оставался лишь вопросом времени. Я всячески оттягивал этот момент. Страх боли пересиливал все остальные ощущения, но мне все же было необходимо его перебороть. В первую очередь я решил начать с ушей. Сначала решил взяться грызть пальцы, но быстро понял, что руки мне еще понадобятся. За период моего пребывания за решеткой я чего только не успел сделать, чтобы выбраться. Одним из моих действий было решение распилить прутья бляшкой от ремня. Мои каждодневные усилия кончились лишь тем, что я наточил кусок металла до состояния тупого ножа. На прутьях, как и на стенах, не оставалось ни царапины.
Я был в панике, что, впрочем, неудивительно. Я кричал, бился о стены, пытался разогнуть прутья, искал хотя бы призрачный шанс, чтобы выбраться из заточения, но все было напрасно. Никто не откликнулся на мой зов. Более того, забегу вперед и скажу, что никто ко мне не пришел на протяжении всего этого времени, но на тот момент я и подумать о таком не мог. Выбившись из сил, я сел на пол и стал ждать своих пленителей, надеясь узнать, где я и что им нужно. Но никто так и не пришел.
Не знаю, сколько я уже тут сижу. Когда ты ничем не занят, время течет мучительно медленно, но даже с учетом этого я просидел на месте не меньше, чем пару десятков лет. «Это же вздор!» — скажете вы, и в другой любой ситуации я бы с вами согласился. Я и сам был бы рад сказать, что все происходящее — плод моего больного воображения, но если это и так, то значит, я уже очень давно нахожусь в коме.
Спустя несколько часов моего заточения, на протяжении которых я не услышал ни единого чужеродного звука, отчего мое дыхание казалось оглушающе громким, я, как и любой другой человек, захотел пить и есть. Надежда о том, что за мной все-таки придут, еще не оставляла меня, но жажда и голод уже приносили крайний дискомфорт. Как вы уже знаете, ко мне никто не пришел, а значит, и воде с едой появиться было неоткуда. В конце концов, я попытался заснуть, чтобы скоротать время, но какие-то высшие силы не давали мне спокойно погрузиться в мир грез, хотя усталость также мучила меня. Таким образом, мне ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать того, чего я никогда не дождусь.
Когда прошло, по меньшей мере, три-четыре дня (у меня тогда еще были целы наручные часы), голод и жажда и утомление были просто нестерпимы. Я уже не мог держаться на ногах, потому просто ползал по ледяному бетону, который даже не нагревался от моего тела, когда я на нем сидел. Помимо холода и истощения, меня также начала мучить вонь от собственных экскрементов и мочи, никакого туалета, конечно же, не было. Я чувствовал себя на грани смерти. Чувствовал, что я больше не перенесу этих мучений, и сейчас я думаю о смерти, как о блаженном даре, потому что я не умер. Не умер до сих пор.
Когда прошел уже с месяц, я понял, что смерть мне не грозит. Боль и мучения были просто неописуемыми. Мне было так плохо, как не было и никогда не будет ни одному человеку на Земле. От отчаяния я начал есть все, что только мог поглотить мой желудок, начиная от кожаного ремня с ботинками и заканчивая собственными испражнениями. Меня рвало, но я настойчиво проглатывал все обратно в надежде утолить кошмарный голод. Самое сладкое, что я пил за все это время, были слезы отчаяния, но вскоре слезные железы тоже пересохли, а глаза покраснели, но настойчиво продолжали работать даже лишенные жизненно необходимой жидкости.
С каждой минутой мои страдания лишь только росли и усиливались, поэтому вопрос того, чтобы начать есть самого себя, оставался лишь вопросом времени. Я всячески оттягивал этот момент. Страх боли пересиливал все остальные ощущения, но мне все же было необходимо его перебороть. В первую очередь я решил начать с ушей. Сначала решил взяться грызть пальцы, но быстро понял, что руки мне еще понадобятся. За период моего пребывания за решеткой я чего только не успел сделать, чтобы выбраться. Одним из моих действий было решение распилить прутья бляшкой от ремня. Мои каждодневные усилия кончились лишь тем, что я наточил кусок металла до состояния тупого ножа. На прутьях, как и на стенах, не оставалось ни царапины.
Страница 2 из 4
