Старший дознаватель по особо важным делам военной прокуратуры Иркутского гарнизона — майор Георгий Константинович Епифанов спал и видел сон. Спал очень тревожно и чутко, ибо сон эти были про говно. Да-да, про самое настоящее дерьмо, и никоим образом не метафоричное и не метафизичное, а про самого настоящего, из плоти и крови, обмазанного дерьмом человека…
78 мин, 34 сек 20343
— Двести сорок человек — по штатному расписанию, на данный момент там проживает рота: сто человек, не считая офицеров, — с готовностью, словно ученик у доски, ответил капитан.
— А остальные сто сорок коек что, пустуют? — с деланным интересом проговорил майор.
— Нет, там убрали койки и отстроили в правом крыле казармы кабинеты для младших офицеров, — буднично пояснил Кочегарин.
— Давно?
— При совке ещё…
Епифанов на секунду завис:
— Старший лейтенант — это уже офицерское звание… — начал рассуждать майор.
Поймав мысль Епифанова, капитан живо запротестовал:
— У покойного был там закуток, но этот даже вещи распаковать не успел, как на губу угодил. Там нет ничего, пусто!
— Теперь я буду. Ведите, Кочегарин! — нерешительно приказал майор.
Дверь кабинета, в котором при благостном сценарии мог бы и сейчас заседать покойный старлей, открылась с противным скрипом — петли тут смазывали очень давно. Впрочем, заглянув внутрь кабинета, майор понял, что Кочегарин не преувеличивал, когда говорил, что кабинет пуст.
Занять его действительно не успели в самом прямом смысле. Кроме штатной мебели и чёрного чугунного сейфа, в кабинете не было ровным счётом ничего. Судя по всему, кабинет не использовали долгое время, и со времён перестройки старлей был здесь пилигримом — на предметах мебели лежал мохнатый слой пыли. При этом майора приятно удивила чистота полов. Видимо, использовавшиеся здесь на уборке солдаты были стахановцами и в своём рвении чистили полы даже там, где их работу бы не оценил никто.
— Хохму хотите, майор? — спросил Кочегарин, заходя в кабинет следом.
Майор обернулся в ожидании очередной абсурдной детали, которых в этой истории и без того было множество.
— Я когда показывал эту комнату старлею, он тогда только приехал в часть — мне старлей на сны жаловался мимолётом. Мол, кошмары его замучили…
— Так-так-так, — заинтересовавшийся Епифанов шагнул ближе к капитану и всем своим видом изобразил крайний интерес, вдруг отчего-то предположив, что мучившая его самого проблема сновидений могла бы иметь сходную природу с проблемами старлея. — Что же ему снилось?
— Дескать, он фашистский агент и бегает по Кремлю за Сталиным то ли с карандашом, то ли с ручкой, и стреляет из неё в вождя стержнями, уговаривая его не начинать войну в 1941 году… — сам едва сдерживая улыбку, поведал Кочегарин.
Столь идиотского сна Епифанов себе предположить не мог. Однако, он был слишком абсурдным для того, чтобы быть выдумкой. Стало быть, подобные картинки действительно мучили старлея, но природа их явно была совершенно иной, нежели у Епифанова. Пить надо меньше. Однако, оставалась одна неясность…
— А где же тут кошмары? Чем же они его мучили? — спросил майор.
— Так я вам конец сна рассказать не успел. Понимаете, после этого всего откуда-то возникал голый Фёдор Бондарчук и пердолил нашего старлея в жопу, вы представляете?! — засмеявшись, закончил историю Кочегарин.
— Бля, ахуительная история… — покачав голов, хмыкнул майор, размеренно шагая по кабинету. Каждый его шаг сопровождался пронзительным скрипом — ссохшиеся паркетные доски невесело приветствовали своего нового хозяина не менее громко, чем дверь. Епифанов подошёл к столу — на нём лежал развёрнутый календарь.
— Бердянск, 1987 год, — хмыкнув, медленно прочитал он. — По всей видимости, с этими местами у него связаны какие-то тёплые воспоминания.
— Или не у него, и этот срач от старых хозяев он просто не успел убрать, — предположил Кочегарин, осматривая кабинет. — Где же она…
— Сейф не вскрывали? — спросил майор, проводя пальцем по чугунному кубу.
— Нет. Вас ждали, — бросил Кочегарин, рыская по углам.
— Ну, вот он я — открывайте, — резонно предложил майор.
— Ах да. И ещё мы не могли найти ключ от него, — стыдливо проговорил капитан, видимо желавший утаить эту деталь.
— А без ключа никак?
— Эту зверюгу даже автоген не берёт! А, вот, — послышался голос Кочегарина из-под стола. — Вот куда он забросил эту красоту.
Стоявший у сейфа Епифанов, переминаясь с носков на пятки, ждал пояснений капитана.
Тот извлёк из-под стола немалых размеров холстину, свёрнутую в трубочку. Развернув её перед Епифановым, он расплылся в улыбке, ожидая ответной реакции майора.
Майор молчал. На холстине был изображён серый заснеженный пейзаж, пара схематичных деревянных сараев и веточка рябины. Огромная надпись, занимавшая большую часть полотна, гласила: «Баночку я зарыла здесь».
— И что это за мазня? — спросил мало впечатлённый этим произведением Епифанов.
— Скажете тоже, мазня. Это искусство, товарищ майор! — осклабился Кочегарин. — Жена старого командира части увлекалась этим делом…
— Каким? — не понял Епифанов.
— Картины рисовала. Не помню, в стиле абсорции что ли, или абстракции… Ну так вот, у них дома целые склады этих картин валялись. Вот командир и раздаривал их подчинённым. Старлей когда нашёл одну такую, как вы выразились, мазню, очень обрадовался. Ценителем, видимо был, — хохотнул капитан.
Не разделявший веселья Кочегарина майор тяжело потянулся и обессилено спросил его:
— А остальные сто сорок коек что, пустуют? — с деланным интересом проговорил майор.
— Нет, там убрали койки и отстроили в правом крыле казармы кабинеты для младших офицеров, — буднично пояснил Кочегарин.
— Давно?
— При совке ещё…
Епифанов на секунду завис:
— Старший лейтенант — это уже офицерское звание… — начал рассуждать майор.
Поймав мысль Епифанова, капитан живо запротестовал:
— У покойного был там закуток, но этот даже вещи распаковать не успел, как на губу угодил. Там нет ничего, пусто!
— Теперь я буду. Ведите, Кочегарин! — нерешительно приказал майор.
Дверь кабинета, в котором при благостном сценарии мог бы и сейчас заседать покойный старлей, открылась с противным скрипом — петли тут смазывали очень давно. Впрочем, заглянув внутрь кабинета, майор понял, что Кочегарин не преувеличивал, когда говорил, что кабинет пуст.
Занять его действительно не успели в самом прямом смысле. Кроме штатной мебели и чёрного чугунного сейфа, в кабинете не было ровным счётом ничего. Судя по всему, кабинет не использовали долгое время, и со времён перестройки старлей был здесь пилигримом — на предметах мебели лежал мохнатый слой пыли. При этом майора приятно удивила чистота полов. Видимо, использовавшиеся здесь на уборке солдаты были стахановцами и в своём рвении чистили полы даже там, где их работу бы не оценил никто.
— Хохму хотите, майор? — спросил Кочегарин, заходя в кабинет следом.
Майор обернулся в ожидании очередной абсурдной детали, которых в этой истории и без того было множество.
— Я когда показывал эту комнату старлею, он тогда только приехал в часть — мне старлей на сны жаловался мимолётом. Мол, кошмары его замучили…
— Так-так-так, — заинтересовавшийся Епифанов шагнул ближе к капитану и всем своим видом изобразил крайний интерес, вдруг отчего-то предположив, что мучившая его самого проблема сновидений могла бы иметь сходную природу с проблемами старлея. — Что же ему снилось?
— Дескать, он фашистский агент и бегает по Кремлю за Сталиным то ли с карандашом, то ли с ручкой, и стреляет из неё в вождя стержнями, уговаривая его не начинать войну в 1941 году… — сам едва сдерживая улыбку, поведал Кочегарин.
Столь идиотского сна Епифанов себе предположить не мог. Однако, он был слишком абсурдным для того, чтобы быть выдумкой. Стало быть, подобные картинки действительно мучили старлея, но природа их явно была совершенно иной, нежели у Епифанова. Пить надо меньше. Однако, оставалась одна неясность…
— А где же тут кошмары? Чем же они его мучили? — спросил майор.
— Так я вам конец сна рассказать не успел. Понимаете, после этого всего откуда-то возникал голый Фёдор Бондарчук и пердолил нашего старлея в жопу, вы представляете?! — засмеявшись, закончил историю Кочегарин.
— Бля, ахуительная история… — покачав голов, хмыкнул майор, размеренно шагая по кабинету. Каждый его шаг сопровождался пронзительным скрипом — ссохшиеся паркетные доски невесело приветствовали своего нового хозяина не менее громко, чем дверь. Епифанов подошёл к столу — на нём лежал развёрнутый календарь.
— Бердянск, 1987 год, — хмыкнув, медленно прочитал он. — По всей видимости, с этими местами у него связаны какие-то тёплые воспоминания.
— Или не у него, и этот срач от старых хозяев он просто не успел убрать, — предположил Кочегарин, осматривая кабинет. — Где же она…
— Сейф не вскрывали? — спросил майор, проводя пальцем по чугунному кубу.
— Нет. Вас ждали, — бросил Кочегарин, рыская по углам.
— Ну, вот он я — открывайте, — резонно предложил майор.
— Ах да. И ещё мы не могли найти ключ от него, — стыдливо проговорил капитан, видимо желавший утаить эту деталь.
— А без ключа никак?
— Эту зверюгу даже автоген не берёт! А, вот, — послышался голос Кочегарина из-под стола. — Вот куда он забросил эту красоту.
Стоявший у сейфа Епифанов, переминаясь с носков на пятки, ждал пояснений капитана.
Тот извлёк из-под стола немалых размеров холстину, свёрнутую в трубочку. Развернув её перед Епифановым, он расплылся в улыбке, ожидая ответной реакции майора.
Майор молчал. На холстине был изображён серый заснеженный пейзаж, пара схематичных деревянных сараев и веточка рябины. Огромная надпись, занимавшая большую часть полотна, гласила: «Баночку я зарыла здесь».
— И что это за мазня? — спросил мало впечатлённый этим произведением Епифанов.
— Скажете тоже, мазня. Это искусство, товарищ майор! — осклабился Кочегарин. — Жена старого командира части увлекалась этим делом…
— Каким? — не понял Епифанов.
— Картины рисовала. Не помню, в стиле абсорции что ли, или абстракции… Ну так вот, у них дома целые склады этих картин валялись. Вот командир и раздаривал их подчинённым. Старлей когда нашёл одну такую, как вы выразились, мазню, очень обрадовался. Ценителем, видимо был, — хохотнул капитан.
Не разделявший веселья Кочегарина майор тяжело потянулся и обессилено спросил его:
Страница 16 из 23
