Тематики

Семь дней сказки — вечером воскресенья Матвей сидел в своей комнате возле окна и украдкой курил тонкие дамские сигареты, в которых никотина было недостаточно даже для убийства сверчка. Ему просто нравилось сидеть, опираясь о подоконник, глядя в фиолетово-желтое небо столицы, прислушиваясь к шуму города.

Нахлынули воспоминания, от которых он отмахивался уже много лет. В этих воспоминаниях Кирюша был его лучшим другом, они иногда выбирались на рыбалку и брали с собой жизнерадостного пацаненка Андрея. Если Андрей ухитрялся поймать рыбу, он верещал, как девица, бегал по траве с трепещущей добычей в руках и грозился потащить рыбешку домой на уху. Кирюша забирал трофей, выпускал в воду и трепал сына по голове.

— Что ж ты все никак не решишься? — спрашивал он порой у лучшего друга, а Матвей, смущенно улыбаясь, говорил, что, в принципе, он-то давно решился, просто все никак не выходит.

— Целься лучше! — усмехался Кирюша, закидывая удочку, а Матвей гадал, почему у Настеньки до сих пор нет детей.

Потом-то стало понятно, что благоразумная Настасья решила пить таблетки, не мешая бурную жизнь бизнесмена с тяжкими буднями молодых родителей. Так и ушла без ничего, ни денег, ни ребенка не забрала.

Вспомнились мать с отцом, какими они были до предательства Кирилла. Мама, звездочка советской интеллигенции, цитировала вслух Бродского, а суровый пролетарий папаня чинил на кухне стулья и комоды. С ними было хорошо. Наверное, если бы жизнь сложилась иначе, Матвей был бы счастлив.

В дверь постучали.

Матвей обернулся, уверенный, кого увидит, и не ошибся — Глеб стоял в проходе, прижимая к груди пару бутылок пива.

— Поговорить можно? — спросил он, дождался утвердительного кивка и сел рядом. Не обратил никакого внимания на сигарету, только бутылку поставил рядом с Матвеем. — Я думал перед отъездом сказать, но теперь хочется побыстрее. Знаете, я, когда в Америке жил, думал, что хочу стать архитектором. Надеялся, что поступлю куда-нибудь в Гарвард или типа того. Андрей, правда, все тянул, а там уже давным-давно стоило определиться, видно, не хотел зря просрать бабки. Ну, я это к чему? — он отхлебнул из бутылки треть. — Наверное, я бы сейчас жил где-нибудь на побережье, ваял домишки в стиле хай-тек или еще похуже, ходил на вечеринки и потягивал коктейли из соломинок. Так что спасибо вам.

— Ты уже благодарил, — ответил Матвей, открывая свою бутылку при помощи подоконника и многолетних тренировок.

— Да, знаю, — согласился Глеб. — Только я благодарил за то, что вы для меня сделали. За институт, за больницу, за бабу Зину. Но тут другое. Я про то, что у меня могла быть совершенно другая жизнь. И я рад, что у меня ее нет.

— Проживешь лет двадцать, передумаешь, — сказал Матвей и прикурил еще одну сигарету, потому что разговор пришелся как раз к его собственным мыслям о не сложившейся жизни.

— Нет, — Глеб уверенно покачал головой, и шеф в очередной раз поразился спокойствию двадцатилетнего парня. Казалось бы, самое время для гормонов, да еще в его положении. И вот, сидит рядом, потягивает пиво, даже не ворчит на сигареты и рассказывает о своей жизни, будто все досталось ему по щелчку пальцев.

— Мне сорок три года, и я бы с радостью вернулся лет этак на тридцать назад, — сказал Матвей, опустошив бутылку до половины. — Передал бы себе записку: «Не будь мудаком». Может, тогда что и вышло бы.

— Зря вы так, — Глеб нахмурился. — Жизнь одна, что толку жалеть?

— Тебе это мозгоправы сказали? — усмехнулся шеф, поражаясь своей смелости и безрассудству. Слишком уж мудро и мудрено высказывался человек, которого при иных обстоятельствах можно было бы называть сыном. Слишком уж хорошо было эти семь дней.

— Да пошел ты.

Глеб поставил бутылку на подоконник и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Верней всего, дверью хлопать он не собирался, просто не рассчитал силу — в его положении это было не сложно. Матвей остался один и подумал еще раз о том, что было сказано. Нет, возможно, он последний мудак, но за эти слова он себя не обвинял. Они были продуманы и осмыслены задолго до того, как прозвучали. Семь дней в Раю — достаточно для того, кто чуть не переспал с подростком.

Хлопнула внешняя дверь, а через минуту в комнате появился Арсений. На заспанном лице отражалась тревога.

— Куда он?

— Черт знает, напиться, наверное, — сказал Матвей. Его не слишком волновало, куда приспичило идти тренированному парню в благополучном районе столицы, где даже голуби вышагивали за бабулями маршем. Куда бы ни пошел — везде камеры, охрана, прекрасное освещение. Кроме того, в случае с Глебом лучше жалеть тех, кто попадется ему на пути, уж чем-чем, а рукопашным боем отечественные войска славились и по сию пору.

— Зря вы так, — отозвался телохранитель и, никак не пояснив свои слова, ушел досыпать.

Матвей закурил третью. Один хрен теперь мучиться с сердцем. Он заснул в кресле, и разбудил его не знакомый трезвон будильника, а мелодия входящего вызова. Пилик-пилик.

— Слушаю.