Тёмной воды напев

— Представляешь, что было здесь раньше? Конечно, кое-что мы починили сами, — болезненная надежда, восторг в этих словах как уголь, прижатый к сердцу, — но если бы с самого начала всё не было безупречно, корпус бы не устоял. Может быть, через пару лет мы сумеем провести свет везде, починим водоочистители… будет вполне нормальная жизнь. Ты поешь, не истязай себя. Тебе нужно набираться сил.

Я смотрю на свои руки, бездвижные, бледные, лежащие с двух сторон от глубокой пластиковой миски. Пластик отполирован, но уже расслоился внутри. В миске дымится комковатая масса, вкусом и цветом больше всего похожая на клей. Я смог поесть вчера, но теперь, после слов «нормальная жизнь» не могу пошевелиться. Меня тошнит.

— Всё в порядке? — я слышу, что раздражаю Ммэвит. Паутина холодной ладони накрывает мою ладонь — не успокоительно, с нажимом. Я думаю о том, что если не стану слушаться, они покалечат мне руки. Но я не могу пошевелиться. Нормальная жизнь. Энергия, сотни раз переварившая самое себя, глодающая пустое серое небо, чтобы остался свет в этом здании. Люди, больше не похожие на людей. Ммэвит, чьего лица я не могу представить, даже когда наша кожа соединена. Может, под этими тряпками только опутанная венами белизна — ни рта, ни носа. Нормальная жизнь. Человек везде может выжить, если оставить хоть искру надежды. Зачем их оставили? Чего они ждут? Что я делаю среди них? Я живу теперь нормальной жизнью?

— Не могу есть, меня тошнит.

Вырываю руку, но она лишь вздрагивает, поражённая судорогой. Я хочу уйти.

— Я хочу уйти.

— Нужно поесть, — по голосу слышу — Ммэвит улыбается сочувственно и устало, — я принесу что-нибудь другое.

Стук шагов бьётся о стены эхом — долго, долго. Звук не достигает потолка, отчего зал кажется бездонным. Огромный дом. Множество мёртвых. Множество мучительных смертей. Эти мучения продолжаются в тех, кто рождается здесь. Это жизнь, как которую Кадо обрёк бы Истэйн, если б я был послушен.

Я здесь уже четыре дня. Если я засыпаю, слышу голос отца, голос Кадо — он навязывает мне своё имя, сопротивляться не осталось сил. Голос этот уже бессвязный, потерявший форму, но столь же яростный, прогрызающий мне кости. Он выталкивает меня обратно в явь, хочет, чтобы я бежал, пока не поздно. Ему страшно. Но не нормальной жизни он боится, боится чего-то другого. Я глуп, я ничего не хочу видеть, я не могу понять — так он считает.

Но я могу. Я просто не хочу понимать больше, чем знаю сейчас.

В моём новом жилище невозможно по-настоящему отдохнуть. Сон омывает меня, не касаясь, и вместо сна я нахожу память о солнечных днях надежды.

Девочка бродит между высоких полок, опутанная запахом книг, пыльцой невидимого света — давно увядшего цветка. Так же далеко, как этот свет, её бесплотный собеседник — то и дело она берёт книгу с полки, читает фразу, угловатую, как скелет главного корпуса, или текучую, как оползень. Книга предателей. Мудрость предателей. Я различаю рисунок на потолке — вытянутый треугольник, тело которого перечёркнуто множество раз, растёт из моря, пронзает небо, и огромные, своевольные волны превращаются в послушные дороги. Их голоса… их голоса…

Я не хочу смотреть.

Она уже близко, она смеётся, спрашивает что-то. Истаявшее до моего рождения солнце выхватывает алую прядь. Ладони девочки пусты — распахнутая книга то появляется, то исчезает. Она смотрит в мою сторону, я уверен. Мы с её невидимым собеседником одинаково далеки от неё и близки. Я хочу попробовать заговорить с ней, но я не слышу. Я будто оглох. Лишь изменившееся море всё бормочет в моей голове. Голос Кадо плещется в моей голове, как вода, отяжелевшая от времени.

Восход разгорелся в Истейне и остался в Истейне.

В мёртвой земле всё по-прежнему серо.

Я сказал, что хочу отправиться к морю, и мне разрешили этот опасный поход, если я соглашусь поесть. Я согласился, и теперь Ммэвит прыгает с одного металлического зуба на другой — какое-то странное ущелье, далеко внизу плещется тьма. Иногда мы идём по мёрзлой земле, иногда по камням. Мне повезло, что я такой высокий, и ноги у меня длинные — могу перешагивать с уступа на уступ. Вздумай я прыгать, наверняка оступился бы, пропал бы для моих новых друзей.

Смешно.

Я смеюсь.

— Нравится прогулка? — окликает меня Овара. Он пошёл с нами — на случай, если я попытаюсь бежать. Или если нападу на Ммэвит. Или если расшибусь на камнях, и придётся тащить меня обратно, снова приводить в чувство. Никто не знает, чего от меня ожидать. И одновременно — все прекрасно понимают, зачем я здесь. Но я не собираюсь касаться их, не хочу выяснять. Мне безразличны их планы. Любопытство похоже на онемевшую конечность. Не слышу музыки и ничего не желаю слышать.

— Нравится, — откликаюсь я, не заботясь о том, слышат меня или нет.