Тёмной воды напев

Холодные пальцы скользят по моему лицу, по шее, повторяют движения моих рук в пыли. Поезд Сианты, вот о чём он говорит. Электрическая стрела, что мчится сквозь наши земли и земли предателей, беспечно, словно этого разлома не существует. Если это её золотой след, откуда те чёрные колёса, где они?

— Лучше тебе вернуться обратно, не выживешь здесь.

— Подожди!

Второй голос резкий, как хлыст. Незнакомое прикосновение, ласкавшее меня, словно влажная кисть, исчезает, но я продолжаю слышать. Они говорят обо мне. Море ушло отсюда, но выбросило на берег сокровище. Сияющий амулет. Благословение Семьи. Волшебные струны. Что-то такое, из легенды, из старой песни. Теперь всё изменится. Море вернётся к ним или станет ненужным.

— Посмотри на его глаза. Это рэйна! Возьмём его с собой.

Тихий ответный смех эхом звучит в земле, бьётся о мои пальцы. Всё связано здесь, как в Истэйне, только очень грязное.

— Посмотри на него. Он не выживет.

Они говорят о чём-то, чего я не понимаю. Раньше я мог прислушаться, мог увидеть. Но сейчас я не могу даже закрыть глаза, чтобы скрыться от мёртвого неба. Пусть вернётся, пусть заслонит меня своей тенью снова.

— Нужно попробовать. Это рэйна. Никогда не было такого.

Снова горькая усмешка:

— Когда-то было.

Этот человек не глуп, он знает, что реликвии, от которых отказалось море, приносят лишь проклятья и беды. Но они могут забрать отца, иссушить его следы в моей душе. Я должен их убедить. Я посылаю приказ своим мертвеющим рукам, такой сильный, что их сводит судорогой. Пусть возьмут меня с собой. Пусть им скажет мёртвая земля. Пусть заберут его. Моя мольба впитывается в землю, прорастает в их душах.

— Нельзя не попытаться. Если он так слаб, навредить не сможет. Мы должны попробовать.

Да, да. Давайте. Попробуйте, о чём бы вы не говорили.

Тело моё наполняется сладостью измождения, и я падаю в темноту.

Есть те, кто ушли, от всего отказались -

От богов и Семей, от всей нашей жизни.

Вечно неспящий, их город сияет,

Но свет этот мертвый, Истейну враждебен,

Стремится его покорить, изменить.

Но рейна пути их предел положили -

Мертвые земли стали границей.

Жизнь их покинула, высохла сила,

Там лишь кошмары и тени блуждают,

Предупреждают нас, вечно стеная.

Железные шаги

Реально ли то, что меня окружает? Или всё вокруг — глыба кошмара, раздавившая правду?

Мёртвый город живёт, это самое страшное в нём. Его сиплые вдохи. Его внутреннее движение, больше похожее на гниение. Всё это на самом деле, или я вижу то, о чём помню?

«А затем он очнулся, всё было лишь сном, преддверием бед».

Нет, со мной случилось иначе. Я не проснусь, не вздохну облегчённо ни в своей комнате, ни в убежище на чердаке, ни в комнате Эллы. Всё пройденное меркнет, как остывающая, отступающая грёза. Дни путаются, люди, которых я встречал, предстают в моей памяти без лиц, их голоса смешиваются, подменяют друг друга, их имена ничего больше не значат. Я ушёл из Истейна, и теперь я во владениях смерти. Нет. Это не смерть. Что-то другое. Разложение. Постоянный распад.

Меня поселили на первом этаже длинного серого дома, когда-то принадлежавшего библиотеке. Зал, в котором я очнулся, очень просторен, но это оглохший, постылый простор. Высокие окна щерятся тусклыми бликами. Серая полутьма клубится здесь днём и ночью. Книг нет — наверное, их давно сожгли. На потолке — скрытый зелёными разводами, похожими на накипь, рисунок. Что там, я не могу разобрать. Уничтоженный город? Разодранная клочьями карта? По утрам за мной приходит Ммэвит — всегда в каких-то бурых обмотках до самых глаз, но говорит ясно, и пальцы порхают, лёгкие, клейкие, как паутина — говорит, никто не жёг книги, они хранятся в сухом месте, позже я смогу почитать. На потолке не было ничего особенного, просто мозаика. Всё здесь не так плохо. Глаза Ммэвит над пожухшей тканью — как вода в маслянистых разводах, вода под прелыми листьями. Я поднимаюсь, я иду следом. Волосы Ммэвит неотличимы от одежд. Мы идём под мёртвым небом, и каждое движение, каждый шаг длятся вечность. Я чувствую на себе пристальные, цепкие, словно лапки насекомых, взгляды — пока мы идём к главному корпусу, огромному дому, что остаётся главным уже сотню лет, пока я умываюсь водой с отзвуком старой ржавчины, пока я завтракаю — они ползают по мне, перебирают каждую прядь, каждый бедный отсвет на моей коже. Все хотят заглянуть мне в глаза, хотя бы случайно, украдкой — но я не позволяю, я никуда не смотрю, и потому все считают что я либо тупой, либо высокомерный подонок. Не желая ничего видеть, опасаясь памяти здешней земли и предметов, я до сих пор не могу понять, что реально, а что — моя память, кошмар, который я ожидал здесь найти.

В главном корпусе — Ммэвит нажимает на слово «корпус», как на давно продавленную, осипшую клавишу — до сих пор есть свет и тепло зимой.