Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
132 мин, 33 сек 19080
Храм возжелал для себя одного.
Но вместо Храма призвал лжи источник,
Выткал вязкие сети фантомной страны,
И слабые духом ко лжи потянулись.
А первый предатель, источник обмана
До сих пор по Истэйну неузнан блуждает,
Слабых духом стремится увлечь за собой.
Но тех, кто предан Истэйну и слышит зов Храма,
Не сможет отступник себе подчинить.
Чёрные колёса
Как тяжело мне теперь идти. Несколько часов распластались вокруг годами.
Знаешь, к чему мы стремились?
Были такими, как ты. Бездна дорог лежала перед нами, тысячи миров сгорали и гасли на наших глазах. Судьбы, послушные нашему дыханию. Очертания мира, послушное нашим ладоням. Любое знание. Любой путь.
Его голос заглушил, раздавил все другие. Я чувствую, как змеятся по рёбрам обрывки музыки — бессмысленные, калечные, без начала и без конца, они не могут излечить меня, они не могут слиться в мелодию — он всё разрушил.
… Любой путь, но нам было этого мало. Мы не были похожи на других рэйна и оказались слишком горды, чтобы отказаться от этих отличий. Совсем как ты.
Дороги нет. Здесь слишком холодно для растений, слишком близко мёртвые земли для любой жизни. Воздух холоден, сер, неподвижен, но я иду сквозь шум и пение призрачных трав. Они поднимаются выше, выше, скользят по груди, по шее, и поют, поют вокруг, шепчут мне в ухо — но во мне всё разрушается, всё рвётся, каждый звук извивается в агонии. Он говорит.
Мы хотели удержать то, что было нам важно — удержать себя, я вижу теперь. И мы ушли. Как ты.
Он говорит, говорит и говорит. Не вижу, что передо мной.
Она не смогла, моя Тамиджи. Слишком долго среди людей. Убежала обратно к Храму, понесла наказание. Я наблюдал за ней, как ты наблюдаешь за всеми. Она исчезла, как утренний мираж над глубокой водой, и силу её, даже память о ней развеяли шторма и приливы. А я изменил мир. Теперь я с тобой. Думаешь, это твоя победа? Я изменил мир. Изменил их проклятый корабль. Изменил тебя. Ты — только моё движение.
Он говорит, но и сквозь его голос я слышу — ещё несколько шагов, я покину Истэйн. Я хочу остановиться, что-то услышать, запечатлеть прощание в земле. Коснуться моей земли музыкой. Но замедлив шаг, я чувствую лишь дурноту и слёзы, давлюсь ими и кашляю, небо льётся мне в горло, безжалостно топит, не позволяет вдохнуть. И голоса, голоса, их голоса.
Вернись, ты не справишься.
Раздирая себе шею и спотыкаясь, я падаю в мёртвую землю. Истэйн не замечает моего исчезновения, боль потери грохочет, сминает меня, но они умолкают, всё меркнет, так тихо, лишь музыка зябко дрожит в моём сердце, как истлевающая свеча.
В груди тускло и пусто — голоса чужих сердец больше не раскаляют мне кровь.
Все они оставили меня. Потому ли, что я не хотел, чтобы они покинули Истэйн, или потому, что они предатели? Лишь голос отца, искажённый, прерывистый, продолжает шуметь вдали, как боль давнего удара, как шум поезда, мчащегося ко мне, чтобы размолоть тело и душу. Обрывки его памяти скрежещут надо мной, как чёрные колёса. Мёртвая земля жадно впитывает моё тепло, пальцы расчерчивают пыль кругами, где-то далеко, словно чужие руки скользят по чужим струнам. Я осколок прилива — море покинуло берег, а я остался на мокром и сером песке среди жухлых водорослей, мёртвых рыб, поблекшего крошева старых ракушек. Лишь если море вернётся, я смогу двигаться вновь, но оно не вернётся сюда. Ни движения нет здесь, ни жизни. Собственное свистящее дыхание пугает меня. Больше не хочу его слышать. Больше не хочу дышать.
Чёрные колёса всё ближе. Я уже чувствую, как впечатываются в меня отдельные слова, как сквозит в дыхании его память. Рэйна, желавшие помочь мне справиться с ним, искавшие его сотню лет, остались в Истэйне. Я один.
столько лет не зря исправлю тебя
Течение чужой жизни до сих пор было мне так покорно, но я не могу остановить собственное сердце. Как жаль. Как жаль. Небо надо мной истлело — серая грязь с единственной золотой полосой, случайно проникшим сюда бликом света — он растворяется в этой серости, не хочу на это смотреть, но даже взгляд мне неподвластен. Недвижность земли просочилась в меня, словно я истёк кровью и стал землёй, только мои пальцы продолжают двигаться — последние звуки, агония музыки. Найдите меня. Найдите меня. Заберите его. Заберите его память, его предательство, расколовшее мир. Я не понимаю, к кому обращаюсь. Чей-то иссохший голод тяжёлой лавиной движется навстречу чёрным колёсам. Может, это голод мёртвых городов. Может, моя опустевшая душа. Что будет со мной, когда эти силы столкнуться? Мне всё равно. Пусть только что-нибудь изменится. Пусть он исчезнет.
Чья-то серая тень падает мне на лицо, как покрывало из старой шерсти. Я больше не вижу, как умирает небо, я благодарен. Хочу улыбнуться, но лицо хрупкое, как белая глина.
— Что это? — голос неожиданно ласковый, не похожий на душащую меня тень, словно золото в мёртвом небе, — Заблудился в поисках лучшей жизни? Ты уже взрослый. Нужно было сесть на поезд.
Но вместо Храма призвал лжи источник,
Выткал вязкие сети фантомной страны,
И слабые духом ко лжи потянулись.
А первый предатель, источник обмана
До сих пор по Истэйну неузнан блуждает,
Слабых духом стремится увлечь за собой.
Но тех, кто предан Истэйну и слышит зов Храма,
Не сможет отступник себе подчинить.
Чёрные колёса
Как тяжело мне теперь идти. Несколько часов распластались вокруг годами.
Знаешь, к чему мы стремились?
Были такими, как ты. Бездна дорог лежала перед нами, тысячи миров сгорали и гасли на наших глазах. Судьбы, послушные нашему дыханию. Очертания мира, послушное нашим ладоням. Любое знание. Любой путь.
Его голос заглушил, раздавил все другие. Я чувствую, как змеятся по рёбрам обрывки музыки — бессмысленные, калечные, без начала и без конца, они не могут излечить меня, они не могут слиться в мелодию — он всё разрушил.
… Любой путь, но нам было этого мало. Мы не были похожи на других рэйна и оказались слишком горды, чтобы отказаться от этих отличий. Совсем как ты.
Дороги нет. Здесь слишком холодно для растений, слишком близко мёртвые земли для любой жизни. Воздух холоден, сер, неподвижен, но я иду сквозь шум и пение призрачных трав. Они поднимаются выше, выше, скользят по груди, по шее, и поют, поют вокруг, шепчут мне в ухо — но во мне всё разрушается, всё рвётся, каждый звук извивается в агонии. Он говорит.
Мы хотели удержать то, что было нам важно — удержать себя, я вижу теперь. И мы ушли. Как ты.
Он говорит, говорит и говорит. Не вижу, что передо мной.
Она не смогла, моя Тамиджи. Слишком долго среди людей. Убежала обратно к Храму, понесла наказание. Я наблюдал за ней, как ты наблюдаешь за всеми. Она исчезла, как утренний мираж над глубокой водой, и силу её, даже память о ней развеяли шторма и приливы. А я изменил мир. Теперь я с тобой. Думаешь, это твоя победа? Я изменил мир. Изменил их проклятый корабль. Изменил тебя. Ты — только моё движение.
Он говорит, но и сквозь его голос я слышу — ещё несколько шагов, я покину Истэйн. Я хочу остановиться, что-то услышать, запечатлеть прощание в земле. Коснуться моей земли музыкой. Но замедлив шаг, я чувствую лишь дурноту и слёзы, давлюсь ими и кашляю, небо льётся мне в горло, безжалостно топит, не позволяет вдохнуть. И голоса, голоса, их голоса.
Вернись, ты не справишься.
Раздирая себе шею и спотыкаясь, я падаю в мёртвую землю. Истэйн не замечает моего исчезновения, боль потери грохочет, сминает меня, но они умолкают, всё меркнет, так тихо, лишь музыка зябко дрожит в моём сердце, как истлевающая свеча.
В груди тускло и пусто — голоса чужих сердец больше не раскаляют мне кровь.
Все они оставили меня. Потому ли, что я не хотел, чтобы они покинули Истэйн, или потому, что они предатели? Лишь голос отца, искажённый, прерывистый, продолжает шуметь вдали, как боль давнего удара, как шум поезда, мчащегося ко мне, чтобы размолоть тело и душу. Обрывки его памяти скрежещут надо мной, как чёрные колёса. Мёртвая земля жадно впитывает моё тепло, пальцы расчерчивают пыль кругами, где-то далеко, словно чужие руки скользят по чужим струнам. Я осколок прилива — море покинуло берег, а я остался на мокром и сером песке среди жухлых водорослей, мёртвых рыб, поблекшего крошева старых ракушек. Лишь если море вернётся, я смогу двигаться вновь, но оно не вернётся сюда. Ни движения нет здесь, ни жизни. Собственное свистящее дыхание пугает меня. Больше не хочу его слышать. Больше не хочу дышать.
Чёрные колёса всё ближе. Я уже чувствую, как впечатываются в меня отдельные слова, как сквозит в дыхании его память. Рэйна, желавшие помочь мне справиться с ним, искавшие его сотню лет, остались в Истэйне. Я один.
столько лет не зря исправлю тебя
Течение чужой жизни до сих пор было мне так покорно, но я не могу остановить собственное сердце. Как жаль. Как жаль. Небо надо мной истлело — серая грязь с единственной золотой полосой, случайно проникшим сюда бликом света — он растворяется в этой серости, не хочу на это смотреть, но даже взгляд мне неподвластен. Недвижность земли просочилась в меня, словно я истёк кровью и стал землёй, только мои пальцы продолжают двигаться — последние звуки, агония музыки. Найдите меня. Найдите меня. Заберите его. Заберите его память, его предательство, расколовшее мир. Я не понимаю, к кому обращаюсь. Чей-то иссохший голод тяжёлой лавиной движется навстречу чёрным колёсам. Может, это голод мёртвых городов. Может, моя опустевшая душа. Что будет со мной, когда эти силы столкнуться? Мне всё равно. Пусть только что-нибудь изменится. Пусть он исчезнет.
Чья-то серая тень падает мне на лицо, как покрывало из старой шерсти. Я больше не вижу, как умирает небо, я благодарен. Хочу улыбнуться, но лицо хрупкое, как белая глина.
— Что это? — голос неожиданно ласковый, не похожий на душащую меня тень, словно золото в мёртвом небе, — Заблудился в поисках лучшей жизни? Ты уже взрослый. Нужно было сесть на поезд.
Страница 18 из 36
