Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
132 мин, 33 сек 19144
Укутанный тенью тяжёлой кулисы, я слушаю объяснения узорного человека. Рисэй стоит рядом, теребит мой рукав. Этот зал предназначен для важных собраний. Для обсуждения планов. Для презентаций. Теперь, когда всё стало таким, каким стало, здесь происходит другое. Случается это всё реже и реже, но если находится подходящий человек, он может подарить силу жителям города. Все думали, что на празднике можно будет это проверить, но я не пожелал проходить проверку, и они решили, что если я стану частью города, мне будет проще. Поэтому сделали карту. Если бы я не подходил, то умер бы. Конечно, узорного человека тревожит, что карта так яростно захватывает моё тело — моя шея, спина, плечо и часть лица под изгибами сложных узоров. Я чувствую, как они движутся. Чувствую, как пробираются дальше. А узорный человек говорит:
— Цвет тоже меня беспокоит. Но, так или иначе, если мы хотим это остановить, — он говорит так мягко, я чувствую, как гудят его ладони, как он хочет ещё раз прикоснуться к своей работе, и предупредительно отступаю на шаг, — если мы хотим узнать, что у нас получилось, ты должен задействовать её. Как рэйна.
Я киваю.
— Теперь не откажешься?
Киваю снова.
— Дайте мне лютню. Сегодня сыграю для вас.
Он пожимает плечами — моя музыка ему неинтересна, время музыки прошло. Но отвечает:
— Почему бы и нет.
Рисэй отпускает меня, и я словно парю. Словно падаю, падаю, падаю. Но музыка снова в моих руках. Тепло Эллы так далеко. Так далеко запах её вишнёвого сада, хмель яблочного вина. Те люди были добры ко мне, они заслужили музыку. Как и девушка, имя которой забрало море. И все другие. Я оборачиваюсь к Рисэй, последнему отблеску доброты и жизни в остановившемся мире. Она серьёзно кивает, повзрослевшая, светлая, и я понимаю — в последний раз мы смотрим друг другу в глаза. Беспредельная грусть захлёстывает меня, но я улыбаюсь ей — в последний раз — и выхожу к людям мёртвого города.
Возвышение, сцена, предназначенная мне сегодня, тускло отражает мои шаги. Не опуская глаз, я вижу — в глубине её извиваются те же тёмные линии, что и в любом здешнем металле. Я выхожу к ним и задыхаюсь, увидев их лица. Жадные, пристальные глаза, но лишённые выражения, лишённые даже той жажды, что мучает порой меня. Огромное, пустое, гниющее лицо мёртвого города облепило меня десятками взглядов. Я перехватываю лютню, касаюсь струн. Я слышу, как шепчет за спиной Рисэй. Я слышу, как взметается пыль под бесшумными шагами спешащих сюда хищников. Я слышу, как Кадо говорит:«Хочу услышать твой голос». Но я молчу. И я улыбаюсь. Эти люди в моём сне. В моей власти. Я всё сделал правильно. Они — несбывшаяся судьба предателей, которых я забрал, отдал Истэйну и морю. Они — моя судьба, созданная Кадо. И я её уничтожу.
Зал этот действительно огромен. Потолок тонет где-то в тёмной вышине — два, три этажа над нами. Пространство передо мной почти так же обширно, как площадка космопорта, где здешние жители привыкли ждать подачек фантомной страны. В этом столько мрачной иронии, что я улыбаюсь. Тускло освещённые, маячащие передо мной лица настороженно проглатывают эту улыбку. Я накрываю струны ладонью. Я позволяю им растеряться. Я хочу ощутить их взвинченность. Разозлить. Оживить хоть немного. Иначе ничего не выйдет.
Дрожащие, белёсые огни старых прожекторов, выставленные на краю сцены, разделяют нас. Как искажённое, истерзанное отражение прошлого, того, где передо мной стояли переплетённые лентами свечи. Ты, ставшая волной, видишь ли теперь, от чего я тебя спас? Нет, конечно же. Ты не видишь. Ты далеко, под звенящими звёздами, ожидаешь зимних дождей. Я всё сделал правильно.
Тишина раскаляется, длится, заполняет зал. Все уставились на меня, готовые растерзать. Я улыбаюсь. Как рэйна. Дышу глубоко.
И отпускаю чёрный узор на волю, позволяю ему расти, рвать мою кожу, изменять меня, превращать во что-то иное, в то, чем я не желал становиться, я готов стать сейчас, но моя воля — бескрайняя, и я не выпускаю голод из сердца. Я не никого отсюда не выпущу.
— Цвет тоже меня беспокоит. Но, так или иначе, если мы хотим это остановить, — он говорит так мягко, я чувствую, как гудят его ладони, как он хочет ещё раз прикоснуться к своей работе, и предупредительно отступаю на шаг, — если мы хотим узнать, что у нас получилось, ты должен задействовать её. Как рэйна.
Я киваю.
— Теперь не откажешься?
Киваю снова.
— Дайте мне лютню. Сегодня сыграю для вас.
Он пожимает плечами — моя музыка ему неинтересна, время музыки прошло. Но отвечает:
— Почему бы и нет.
Рисэй отпускает меня, и я словно парю. Словно падаю, падаю, падаю. Но музыка снова в моих руках. Тепло Эллы так далеко. Так далеко запах её вишнёвого сада, хмель яблочного вина. Те люди были добры ко мне, они заслужили музыку. Как и девушка, имя которой забрало море. И все другие. Я оборачиваюсь к Рисэй, последнему отблеску доброты и жизни в остановившемся мире. Она серьёзно кивает, повзрослевшая, светлая, и я понимаю — в последний раз мы смотрим друг другу в глаза. Беспредельная грусть захлёстывает меня, но я улыбаюсь ей — в последний раз — и выхожу к людям мёртвого города.
Возвышение, сцена, предназначенная мне сегодня, тускло отражает мои шаги. Не опуская глаз, я вижу — в глубине её извиваются те же тёмные линии, что и в любом здешнем металле. Я выхожу к ним и задыхаюсь, увидев их лица. Жадные, пристальные глаза, но лишённые выражения, лишённые даже той жажды, что мучает порой меня. Огромное, пустое, гниющее лицо мёртвого города облепило меня десятками взглядов. Я перехватываю лютню, касаюсь струн. Я слышу, как шепчет за спиной Рисэй. Я слышу, как взметается пыль под бесшумными шагами спешащих сюда хищников. Я слышу, как Кадо говорит:«Хочу услышать твой голос». Но я молчу. И я улыбаюсь. Эти люди в моём сне. В моей власти. Я всё сделал правильно. Они — несбывшаяся судьба предателей, которых я забрал, отдал Истэйну и морю. Они — моя судьба, созданная Кадо. И я её уничтожу.
Зал этот действительно огромен. Потолок тонет где-то в тёмной вышине — два, три этажа над нами. Пространство передо мной почти так же обширно, как площадка космопорта, где здешние жители привыкли ждать подачек фантомной страны. В этом столько мрачной иронии, что я улыбаюсь. Тускло освещённые, маячащие передо мной лица настороженно проглатывают эту улыбку. Я накрываю струны ладонью. Я позволяю им растеряться. Я хочу ощутить их взвинченность. Разозлить. Оживить хоть немного. Иначе ничего не выйдет.
Дрожащие, белёсые огни старых прожекторов, выставленные на краю сцены, разделяют нас. Как искажённое, истерзанное отражение прошлого, того, где передо мной стояли переплетённые лентами свечи. Ты, ставшая волной, видишь ли теперь, от чего я тебя спас? Нет, конечно же. Ты не видишь. Ты далеко, под звенящими звёздами, ожидаешь зимних дождей. Я всё сделал правильно.
Тишина раскаляется, длится, заполняет зал. Все уставились на меня, готовые растерзать. Я улыбаюсь. Как рэйна. Дышу глубоко.
И отпускаю чёрный узор на волю, позволяю ему расти, рвать мою кожу, изменять меня, превращать во что-то иное, в то, чем я не желал становиться, я готов стать сейчас, но моя воля — бескрайняя, и я не выпускаю голод из сердца. Я не никого отсюда не выпущу.
Страница 31 из 36
