Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
132 мин, 33 сек 19143
Он уходит, а я жду, в оцепенении не отводя глаз от блёклого неба за окном. Рисэй появляется, когда снежинки то ли исчезают, растаяв в потеплевшем дыхании осени, то ли становятся неразличимы на фоне неба. Может быть, от того, что глаза у меня слезятся. А когда она заключает мою ладонь в своих тонких руках, всё заволакивает слезами. Хоть и стыжусь, я оборачиваюсь к ней. На светлой, как снег северных песен, щеке — багряный след.
— Сложно успокоить этого Овару, — Рисэй улыбается, это решительная улыбка, но надтреснутая болью, — у нас не так много осталось времени — но нам хватит. Я их нашла. Этой ночью мы приведём их сюда.
И новая ночь не накрывает меня лихорадкой — мы с Рисэй взмываем в небо, мы летим, мы ищем.
Тишина
Опустив голову, я смотрю под ноги — ступни почти примёрзли уже к тускло-серой поверхности пола. Борозды, тени извиваются в глубине — прочный снаружи металл дряхлеет, постепенно разрушается, изнашивается, как и весь этот город, лишившийся смысла. Душевая панель над головой надрывно сипит и кашляет, я понимаю — вода на меня обрушится мутная и ледяная, пропитанная болезнью и мёртвостью здешней земли. Мне противно, но жду я почти равнодушно. Горит, вьётся кольцами протянувшаяся по мне карта — неизлечимо, как ползущие под ногами тени. Этот след, навсегда запечатлевший меня в памяти этого места, навсегда запечатлённый на моей коже, приведёт сюда хищника, чудовище, с которым никому здесь не справиться. Машину, вспарывающую облака, чьё стремительное движение зябкой зыбью скользит по моей ключице. Рисэй показала мне: машина — не только взращённая сила моря и воздуха, внутри люди, весёлые, чуть усталые, страшные. Пилот носит на носу узкий тёмный экран — полосу, заслоняющую глаза, и постоянно курит. Рисэй этот прибор рассмешил, меня же напугала его безглазость. Теперь она шепчет у него возле его виска, а я подсказываю путь машине. Если бы мы могли вечно быть вместе, были бы непобедимы.
Лёд бьёт по плечам, по затылку, я смотрю, как разбиваются капли возле моих бледных до синевы ступней. Затем вода теплеет, становится мягче, движется широкими полосами. Я закрываю глаза, запрокидываю голову. Шепчу себе песню о долгих зимних дождях. Это дождь грядущей зимы надо мной, вместе с ним я разбиваюсь о землю, вместе с ним поднимаюсь туда, где Таэльса плачет о своей погибшей любви, как в первый раз, как в последний, как всегда было и будет, год за годом, год за годом. К небу. Облака тяжелы от стали, от убийственной силы.
Моя карта перетекает в цифры и линии на ярком экране машины. Иногда пилот тычет их кончиком сигареты, удивляясь тому, как внезапно возник перед ним этот путь. Я не чувствую прикосновений, но мне всё равно неприятно. Это страшные люди.
Но я гораздо страшнее.
Впервые за эти дни я покидаю бледную комнату, где выздоравливал, а может, напротив, позволял болезни глубже вгрызться в моё тело. Ступаю я осторожно, помня ломкую бледность моих суставов. Тело нескладное, сплошь из углов, выбоин — оно всегда казалось мне чем-то чуждым, но теперь словно лишилось всех нужных спаек, двигается лишь повторяя движение машины в небе. Коридор очень длинный, непроглядно тёмный. Наступила ночь. Ночь во всём мире. Плывут над прибрежными волнами тихие огни Истейна, осенние запахи гуще с наступлением сумерек, предвкушаемое прощание слаще. Тихий перезвончивый шёпот звёзд расцветает в небе — всё ярче и ярче, пока затихает закат. Сияние фантомной страны отчаянное, какое-то исступлённое, ярче звёзд, не позволяет приблизится ночи. Как колонны, как железные струи дома впиваются в небо, и нет покоя, нет тишины в этом городе, всё колотится, как в лихорадке, всё обгоняет самое себя. В мёртвом городе ничто больше не горит, здесь всё — пыль, смешанная с тенями. Лишь ожидание тлеет в огромном зале, где собрались нашедшие меня люди. Они ждут, что волшебный обломок шторма дарует им чудо.
Рисэй обнимает мой локоть, увлекает меня за собой. Меня окутывает её тепло, гложет сердце её усталость. Мы не смогли привести их в ту ночь, нам потребовалось больше ночей, больше, чем мы могли себе позволить. Но Рисэй спокойна, она по прежнему ведёт меня за собой, порой путаясь в шагах, оборачиваясь ко мне в тревоге. Это чужая, растерянная тревога, тревога Ммэвит. Ммэвит глядит на меня с недоумением, почти с ужасом, я утешительно улыбаюсь, глажу её по щеке — не чувствуя ни её кожи, ни собственных пальцев, но возвращая Рисэй. Мы ничего не говорим друг другу, хотя от тоски мне тяжело сделать вдох. Машина зависает над городом, её тень где-то над нами, обзорный экран пульсирует лиловым и алым. Уже скоро. Уже скоро.
— Сложно успокоить этого Овару, — Рисэй улыбается, это решительная улыбка, но надтреснутая болью, — у нас не так много осталось времени — но нам хватит. Я их нашла. Этой ночью мы приведём их сюда.
И новая ночь не накрывает меня лихорадкой — мы с Рисэй взмываем в небо, мы летим, мы ищем.
Тишина
Опустив голову, я смотрю под ноги — ступни почти примёрзли уже к тускло-серой поверхности пола. Борозды, тени извиваются в глубине — прочный снаружи металл дряхлеет, постепенно разрушается, изнашивается, как и весь этот город, лишившийся смысла. Душевая панель над головой надрывно сипит и кашляет, я понимаю — вода на меня обрушится мутная и ледяная, пропитанная болезнью и мёртвостью здешней земли. Мне противно, но жду я почти равнодушно. Горит, вьётся кольцами протянувшаяся по мне карта — неизлечимо, как ползущие под ногами тени. Этот след, навсегда запечатлевший меня в памяти этого места, навсегда запечатлённый на моей коже, приведёт сюда хищника, чудовище, с которым никому здесь не справиться. Машину, вспарывающую облака, чьё стремительное движение зябкой зыбью скользит по моей ключице. Рисэй показала мне: машина — не только взращённая сила моря и воздуха, внутри люди, весёлые, чуть усталые, страшные. Пилот носит на носу узкий тёмный экран — полосу, заслоняющую глаза, и постоянно курит. Рисэй этот прибор рассмешил, меня же напугала его безглазость. Теперь она шепчет у него возле его виска, а я подсказываю путь машине. Если бы мы могли вечно быть вместе, были бы непобедимы.
Лёд бьёт по плечам, по затылку, я смотрю, как разбиваются капли возле моих бледных до синевы ступней. Затем вода теплеет, становится мягче, движется широкими полосами. Я закрываю глаза, запрокидываю голову. Шепчу себе песню о долгих зимних дождях. Это дождь грядущей зимы надо мной, вместе с ним я разбиваюсь о землю, вместе с ним поднимаюсь туда, где Таэльса плачет о своей погибшей любви, как в первый раз, как в последний, как всегда было и будет, год за годом, год за годом. К небу. Облака тяжелы от стали, от убийственной силы.
Моя карта перетекает в цифры и линии на ярком экране машины. Иногда пилот тычет их кончиком сигареты, удивляясь тому, как внезапно возник перед ним этот путь. Я не чувствую прикосновений, но мне всё равно неприятно. Это страшные люди.
Но я гораздо страшнее.
Впервые за эти дни я покидаю бледную комнату, где выздоравливал, а может, напротив, позволял болезни глубже вгрызться в моё тело. Ступаю я осторожно, помня ломкую бледность моих суставов. Тело нескладное, сплошь из углов, выбоин — оно всегда казалось мне чем-то чуждым, но теперь словно лишилось всех нужных спаек, двигается лишь повторяя движение машины в небе. Коридор очень длинный, непроглядно тёмный. Наступила ночь. Ночь во всём мире. Плывут над прибрежными волнами тихие огни Истейна, осенние запахи гуще с наступлением сумерек, предвкушаемое прощание слаще. Тихий перезвончивый шёпот звёзд расцветает в небе — всё ярче и ярче, пока затихает закат. Сияние фантомной страны отчаянное, какое-то исступлённое, ярче звёзд, не позволяет приблизится ночи. Как колонны, как железные струи дома впиваются в небо, и нет покоя, нет тишины в этом городе, всё колотится, как в лихорадке, всё обгоняет самое себя. В мёртвом городе ничто больше не горит, здесь всё — пыль, смешанная с тенями. Лишь ожидание тлеет в огромном зале, где собрались нашедшие меня люди. Они ждут, что волшебный обломок шторма дарует им чудо.
Рисэй обнимает мой локоть, увлекает меня за собой. Меня окутывает её тепло, гложет сердце её усталость. Мы не смогли привести их в ту ночь, нам потребовалось больше ночей, больше, чем мы могли себе позволить. Но Рисэй спокойна, она по прежнему ведёт меня за собой, порой путаясь в шагах, оборачиваясь ко мне в тревоге. Это чужая, растерянная тревога, тревога Ммэвит. Ммэвит глядит на меня с недоумением, почти с ужасом, я утешительно улыбаюсь, глажу её по щеке — не чувствуя ни её кожи, ни собственных пальцев, но возвращая Рисэй. Мы ничего не говорим друг другу, хотя от тоски мне тяжело сделать вдох. Машина зависает над городом, её тень где-то над нами, обзорный экран пульсирует лиловым и алым. Уже скоро. Уже скоро.
Страница 30 из 36
