Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
132 мин, 33 сек 19069
Забыв обо всём, Инсэ промчался через гостинную, перебросил себя через высокий подоконник и рухнул в какие-то ломкие, оберегаемые Фрэей заросли. Это было до того нелепо, что он чуть было не рассмеялся, но не хватило дыхания. Дом его несуществования всё ещё звенел, приветствуя отца, Фрэя вынырнула из своего светлого сна и пыталась теперь собраться с мыслями. Она собиралась поговорить с отцом и разбудить Инсэ только утром — потому, что он говорил, что ему плохо, и потому, что не хотела его видеть. Как жаль, я не успел исчезнуть — из-за него. Зажмурившись, он побежал прочь — нельзя было допустить, чтобы отец почувствовал его ненависть сейчас. Он бежал, а вокруг колыхались тёмные волны, лианы и белые цветы на волнах — этот сон прятал его и заслонял от него весь мир.
Нас рэйна хранят, судьбы мира сплетая.
В чаще лесной живут подле Храма, всегда подле Храма.
Они не позволят — ты путь не найдешь к ним.
Жизнь им подвластна, море им вторит,
Отзывается, мчится, приходит на зов.
Рэйна могут коснуться и чувств, и желаний,
Изменить твои мысли и путь твой направить,
Оградить от беды и привлечь наказанье.
Их воля как море, их сила как море,
Дыхание мира их души и жизнь.
Пробуждение
В Лоран-Аллери длинные ночи. Я слышал, что где-то подобная темнота мерцает мириадами подводных огней и приручённых звёзд, освещающих улицы, так что кажется, будто небо уже здесь. Но у нас всё не так, у нас ночи бездонны и беззвучны, словно море уже проглотило всё вокруг — такой тихий, густой воздух, такие громадные тени холмов вокруг — как окаменевшие волны. Может быть, так и есть — мы скрываемся в глубине, а те люди, что предали нас — небо на горизонте. Эта мысль утешительна, очень — море не превращается в небо, и вряд ли наши страны когда-либо объединятся.
Я бреду в темноте, напевая песню на мёртвом языке. Иногда мне кажется, что новая тень — это не тень, а вал из земли, взрыхлённой и влажной, и я обхожу её, а иногда бреду прямо сквозь эту землю, сквозь спутанные корни, сквозь не взошедшие семена и травы. Песня, превращённая моим слабым голосом в невнятное бормотание, освещает путь, я следую за ней, чтобы не сбиться с дороги. Я пою о бесконечном путешествии, мимо меня медленно, как причудливые облака, проплывают годы и страны, я теряю своих спутников одного за другим и встречаю новых. Я пропускаю, обхожу те куплеты, где мне предстоит сражаться — для сражений нет ни сил, ни дыхания, и потому мой путь так извилист, что я, пожалуй, могу случайно вернуться домой. Это было бы грустно и глупо, но я не хочу оставаться в этой тихой темноте, и продолжаю следовать за песней. В этой песне меня невозможно узнать — в моём имени всего два слога, я решительный и свирепый.
Выйду ли я когда-нибудь на дорогу? Мне рассказывали о других городах, о множестве городов, но никогда по-настоящему не верил в их существование. Лоран-Аллери — бесконечный сон, бесконечный штиль, и тень нашего дома, и тепло рук Фрэи — всё это будет длиться до тех пор, пока буду осознавать, кто я. Возможно, поэтому мне совсем не грустно. Я не верю, что и в самом деле куда-то иду. Только тёплая память, голубоватый сок, смешавшийся с моим дыханием, мешает этому неверию и делает землю вязкой, заставляет обернуться. Но я не оборачиваюсь, я иду за песней.
О, Варэи, Варэи, рассветный цветок
Её имя смешалось с мёртвым языком, я вздрагиваю, очнувшись. Прохладные слова прошлого больше не успокаивают, снова этот густой пыльный вкус — я выкашливаю её имя и замираю, прислушавшись. Где-то рядом люди, но я столько времени брёл сквозь тени и землю, что не могу понять — впереди ли они, за спиной, под землёй, или же у меня в голове. Есть лишь один способ узнать — и я, зажмурившись, прислушиваюсь к шёпоту моей крови, моего искажённого дара, двигаюсь ощупью длинных шагов, подбираюсь ближе к свету незнакомой жизни.
Мне не повезло.
Я надеялся, что встречу бродячих музыкантов — единственную знакомую мне породу людей. Я надеялся, что назову имя Тин, или другое родное имя, и они вспомнят какую-нибудь связанную с этим именем песню, и я смогу какое-то время провести в их обществе. След таких трупп невозможно отыскать, он извилист и неповторим, как мелодия. Даже если кто-то станет преследовать меня, ничего не получится. Отец ничего не понимает в музыке, ничего не понимает в том, как живёт наша семья. Не понимает Фрею и меня точно никогда не сможет понять. Мой след совьется сотней узлов, останется так же ему невнятен, мы не встретимся никогда, а музыка излечит изъян моей крови — на всё это я надеялся, когда взмахнул рукой на обочине, подавая знак путникам.
Но мне не повезло.
Повозка старая, она разболтано скрипит на разные голоса. Эти голоса остались ей из прошлых её жизней. В первой жизни она перевозила огромные мешки с зерном, скрип этой жизни осыпающийся и шершавый. Во второй жизни, лет десять назад, она действительно принадлежала труппе музыкантов. Я немного опоздал. Бывает. У этой жизни скрип пронзительный, похож на пьяный плач певицы, потерявшей голос.
Нас рэйна хранят, судьбы мира сплетая.
В чаще лесной живут подле Храма, всегда подле Храма.
Они не позволят — ты путь не найдешь к ним.
Жизнь им подвластна, море им вторит,
Отзывается, мчится, приходит на зов.
Рэйна могут коснуться и чувств, и желаний,
Изменить твои мысли и путь твой направить,
Оградить от беды и привлечь наказанье.
Их воля как море, их сила как море,
Дыхание мира их души и жизнь.
Пробуждение
В Лоран-Аллери длинные ночи. Я слышал, что где-то подобная темнота мерцает мириадами подводных огней и приручённых звёзд, освещающих улицы, так что кажется, будто небо уже здесь. Но у нас всё не так, у нас ночи бездонны и беззвучны, словно море уже проглотило всё вокруг — такой тихий, густой воздух, такие громадные тени холмов вокруг — как окаменевшие волны. Может быть, так и есть — мы скрываемся в глубине, а те люди, что предали нас — небо на горизонте. Эта мысль утешительна, очень — море не превращается в небо, и вряд ли наши страны когда-либо объединятся.
Я бреду в темноте, напевая песню на мёртвом языке. Иногда мне кажется, что новая тень — это не тень, а вал из земли, взрыхлённой и влажной, и я обхожу её, а иногда бреду прямо сквозь эту землю, сквозь спутанные корни, сквозь не взошедшие семена и травы. Песня, превращённая моим слабым голосом в невнятное бормотание, освещает путь, я следую за ней, чтобы не сбиться с дороги. Я пою о бесконечном путешествии, мимо меня медленно, как причудливые облака, проплывают годы и страны, я теряю своих спутников одного за другим и встречаю новых. Я пропускаю, обхожу те куплеты, где мне предстоит сражаться — для сражений нет ни сил, ни дыхания, и потому мой путь так извилист, что я, пожалуй, могу случайно вернуться домой. Это было бы грустно и глупо, но я не хочу оставаться в этой тихой темноте, и продолжаю следовать за песней. В этой песне меня невозможно узнать — в моём имени всего два слога, я решительный и свирепый.
Выйду ли я когда-нибудь на дорогу? Мне рассказывали о других городах, о множестве городов, но никогда по-настоящему не верил в их существование. Лоран-Аллери — бесконечный сон, бесконечный штиль, и тень нашего дома, и тепло рук Фрэи — всё это будет длиться до тех пор, пока буду осознавать, кто я. Возможно, поэтому мне совсем не грустно. Я не верю, что и в самом деле куда-то иду. Только тёплая память, голубоватый сок, смешавшийся с моим дыханием, мешает этому неверию и делает землю вязкой, заставляет обернуться. Но я не оборачиваюсь, я иду за песней.
О, Варэи, Варэи, рассветный цветок
Её имя смешалось с мёртвым языком, я вздрагиваю, очнувшись. Прохладные слова прошлого больше не успокаивают, снова этот густой пыльный вкус — я выкашливаю её имя и замираю, прислушавшись. Где-то рядом люди, но я столько времени брёл сквозь тени и землю, что не могу понять — впереди ли они, за спиной, под землёй, или же у меня в голове. Есть лишь один способ узнать — и я, зажмурившись, прислушиваюсь к шёпоту моей крови, моего искажённого дара, двигаюсь ощупью длинных шагов, подбираюсь ближе к свету незнакомой жизни.
Мне не повезло.
Я надеялся, что встречу бродячих музыкантов — единственную знакомую мне породу людей. Я надеялся, что назову имя Тин, или другое родное имя, и они вспомнят какую-нибудь связанную с этим именем песню, и я смогу какое-то время провести в их обществе. След таких трупп невозможно отыскать, он извилист и неповторим, как мелодия. Даже если кто-то станет преследовать меня, ничего не получится. Отец ничего не понимает в музыке, ничего не понимает в том, как живёт наша семья. Не понимает Фрею и меня точно никогда не сможет понять. Мой след совьется сотней узлов, останется так же ему невнятен, мы не встретимся никогда, а музыка излечит изъян моей крови — на всё это я надеялся, когда взмахнул рукой на обочине, подавая знак путникам.
Но мне не повезло.
Повозка старая, она разболтано скрипит на разные голоса. Эти голоса остались ей из прошлых её жизней. В первой жизни она перевозила огромные мешки с зерном, скрип этой жизни осыпающийся и шершавый. Во второй жизни, лет десять назад, она действительно принадлежала труппе музыкантов. Я немного опоздал. Бывает. У этой жизни скрип пронзительный, похож на пьяный плач певицы, потерявшей голос.
Страница 7 из 36
