Энни и Волшебный Лес.
109 мин, 18 сек 16463
— Ты за идиотку меня держишь? Меня можно пригласить только для показухи — «типа, посмотрите, я привела нашу знаменитость — Энни Керлвуд — давайте поприкалываемся над ней немного»…
— Не понимаю…
— О, как все запущенно. Одно тебе скажу — я не дура.
Одна из подруг Синтии — Триша решила поддержать подругу, тем более что Энни она чуть ли не ненавидела.
— Ой, я не могу на тебя! Эн, ты же не крутая — как ты не понимаешь! Очень ты нам сдалась… Тебя хамят по всей школе.
— Веришь-нет — мне посрать. И не зови меня Эн. Меня от этого мутит. Ладно, до скорого, девочки.
И она свернула к парку.
Как только Керлвуд удалилась на приличное расстояние Триша зашлась в истерике:
— Бесит! Бесит меня эта сучка!!! Чего вот она из себя строит? Всю жизнь с ней учусь. Достала.
— Она правда странная.
— Зачем она так вообще себя ведет?
— Не удивительно, что у нее друзей нет.
— И никогда не было, — ехидно пояснила Триша.
Они были настроены долго перемывать косточки Керлвуд. Но лаже такое милое занятие надоедает, да и дорога домой не резиновая. Попрощались, разошлись, и до начала следующего дня забыл о своенравной Керлвуд.
Это была середина осени, хотя с тех пор мало что изменилось. Теперь только все знали, что за фрукт эта нелюдимая Энни и цеплялись к ней не часто. Воображения хватало лишь на комментарии начет внешности.
Вот и прошел год в этой школе. Ну, почти прошел, — писала она в конце тетради, сидя в парке на скамейке, — сейчас май и довольно тепло. У меня с утра паршивое настроение. Е#аные месячные пришли — а разве это может кого-то радовать? В первый раз в жизни — как снег на голову посредине лета. Не смотря не на что, я — девчонка, и от этого не спрячешься. Жаль.
Мне интересно, зачем я вообще родилась?
Она привыкла записывать свои мысли. Так, как Энни казалось, лучше думалось. А писать можно было где угодно.
В парке ей нравилось. Сюда почему-то мало народу ходило. Всегда можно посидеть в одиночестве и подумать. И никто не мешает.
Размышляя о жизни и смерти, она вдохновенно писала. Ручка скользила по бумаге, выводя неровные строчки.
А потом, к ее неудовольствию, к ней кто-то подсел. Энни подняла голову от тетради, и поняла, что это Сид Тельбот.
Естественно, она тоже о нем слышала.
Энни.
Как сейчас помню нашу первую встречу. Он сказал, что иногда ему хочется умереть. Я, тогда двенадцатилетняя девочка, вскинула голову и спросила, зачем ему это надо. Сид ответил, что жизнь пуста и неинтересна, да к тому же интересно, что будет после смерти. Он просто умрет и все. Конец-бесконечная монотонная тьма. Сид соглашался со мной. Мы сидели и молчали, и это было приятно.
Отчего-то мне казалось, что я сижу напротив зеркала, что Сид Тельбот — это и есть я, это мое отражение. Или я его отражение. Как будто мы были идентичны. Никогда раньше я не думала. что в мире. совсем рядом с друг другом, могут жить два совершенно одинаковых человека. А то, что мы, так сказать, — одинаковые, я поняла после нескольких первых фраз.
Во мне что-то екнуло. Я положила голову Сиду на колени — тогда мне было все равно, что я делаю — месячные меня доконали, мне, как никогда было тоскливо на душе. Такое раньше очень редко случалось. Я сказала, что позже можно заглянуть ко мне — пожрать чего-нибудь или послушать. Си спросил, какую я люблю музыку. Cradle of Filth или чего-нибудь в этом духе, заявила я. Сид захотел знать, сколько мне лет. Не удивительно, ведь дети, какой я была тогда, четыре года назад, такое не слушают. Сколько мне, я не сказала. Я смотрела в небо и тихонько напевала: «His children lost in free will/And the cost of beaten hearts»…, а может и еще что-то, но на счет этих слов память меня почему-то не подвела.
Я поймала себя на мысли, что ощущаю себя счастливой. А прошло, наверное, от силы полчаса…
Так все и было.
Сид, где же ты пропадаешь?
Рассказывает мать Энни Керлвуд:
— Я только вышла их отпуска. Всего два дня проработала. Прейдя с работы уставшей, мне непомерно захотелось повидаться с Энни. Я только подумала о том, как зайду к ней в комнату, а она посмотрит на меня своим не по-детски серьезным взглядом (но я-то знаю, что в глубине души и она хотела меня видеть), как вдруг увидела в коридоре чужие ботинки. Док Мартенс, как, кажется, из называют — большие, тяжелые, явно не принадлежащие моей дочери.
Неужели к ней кто-то пришел?
Меня это поразило, если не больше. Это так было на нее не похоже. Но с другой стороны, я обрадовалась. Наконец-то Энни не одна. Свершилось! Быть всегда одной тяжело, и она это поняла, подумала я.
Мне захотелось посмотреть. Вы ведь меня понимаете? (робко улыбается)
А между тем по дому грохотала музыка — музыкой это вообще трудно назвать… Какие-то дьявольские вопли. Не знаю и не помню, как называется эта чертовщина, что она слушает. Энни всегда так громко включала, когда в доме никого не было кроме нее.
Я подошла к двери ее комнаты. Все вокруг вибрировало от этого сумасшедшего грохота. Я набралась смелости и заглянула внутрь.
— Не понимаю…
— О, как все запущенно. Одно тебе скажу — я не дура.
Одна из подруг Синтии — Триша решила поддержать подругу, тем более что Энни она чуть ли не ненавидела.
— Ой, я не могу на тебя! Эн, ты же не крутая — как ты не понимаешь! Очень ты нам сдалась… Тебя хамят по всей школе.
— Веришь-нет — мне посрать. И не зови меня Эн. Меня от этого мутит. Ладно, до скорого, девочки.
И она свернула к парку.
Как только Керлвуд удалилась на приличное расстояние Триша зашлась в истерике:
— Бесит! Бесит меня эта сучка!!! Чего вот она из себя строит? Всю жизнь с ней учусь. Достала.
— Она правда странная.
— Зачем она так вообще себя ведет?
— Не удивительно, что у нее друзей нет.
— И никогда не было, — ехидно пояснила Триша.
Они были настроены долго перемывать косточки Керлвуд. Но лаже такое милое занятие надоедает, да и дорога домой не резиновая. Попрощались, разошлись, и до начала следующего дня забыл о своенравной Керлвуд.
Это была середина осени, хотя с тех пор мало что изменилось. Теперь только все знали, что за фрукт эта нелюдимая Энни и цеплялись к ней не часто. Воображения хватало лишь на комментарии начет внешности.
Вот и прошел год в этой школе. Ну, почти прошел, — писала она в конце тетради, сидя в парке на скамейке, — сейчас май и довольно тепло. У меня с утра паршивое настроение. Е#аные месячные пришли — а разве это может кого-то радовать? В первый раз в жизни — как снег на голову посредине лета. Не смотря не на что, я — девчонка, и от этого не спрячешься. Жаль.
Мне интересно, зачем я вообще родилась?
Она привыкла записывать свои мысли. Так, как Энни казалось, лучше думалось. А писать можно было где угодно.
В парке ей нравилось. Сюда почему-то мало народу ходило. Всегда можно посидеть в одиночестве и подумать. И никто не мешает.
Размышляя о жизни и смерти, она вдохновенно писала. Ручка скользила по бумаге, выводя неровные строчки.
А потом, к ее неудовольствию, к ней кто-то подсел. Энни подняла голову от тетради, и поняла, что это Сид Тельбот.
Естественно, она тоже о нем слышала.
Энни.
Как сейчас помню нашу первую встречу. Он сказал, что иногда ему хочется умереть. Я, тогда двенадцатилетняя девочка, вскинула голову и спросила, зачем ему это надо. Сид ответил, что жизнь пуста и неинтересна, да к тому же интересно, что будет после смерти. Он просто умрет и все. Конец-бесконечная монотонная тьма. Сид соглашался со мной. Мы сидели и молчали, и это было приятно.
Отчего-то мне казалось, что я сижу напротив зеркала, что Сид Тельбот — это и есть я, это мое отражение. Или я его отражение. Как будто мы были идентичны. Никогда раньше я не думала. что в мире. совсем рядом с друг другом, могут жить два совершенно одинаковых человека. А то, что мы, так сказать, — одинаковые, я поняла после нескольких первых фраз.
Во мне что-то екнуло. Я положила голову Сиду на колени — тогда мне было все равно, что я делаю — месячные меня доконали, мне, как никогда было тоскливо на душе. Такое раньше очень редко случалось. Я сказала, что позже можно заглянуть ко мне — пожрать чего-нибудь или послушать. Си спросил, какую я люблю музыку. Cradle of Filth или чего-нибудь в этом духе, заявила я. Сид захотел знать, сколько мне лет. Не удивительно, ведь дети, какой я была тогда, четыре года назад, такое не слушают. Сколько мне, я не сказала. Я смотрела в небо и тихонько напевала: «His children lost in free will/And the cost of beaten hearts»…, а может и еще что-то, но на счет этих слов память меня почему-то не подвела.
Я поймала себя на мысли, что ощущаю себя счастливой. А прошло, наверное, от силы полчаса…
Так все и было.
Сид, где же ты пропадаешь?
Рассказывает мать Энни Керлвуд:
— Я только вышла их отпуска. Всего два дня проработала. Прейдя с работы уставшей, мне непомерно захотелось повидаться с Энни. Я только подумала о том, как зайду к ней в комнату, а она посмотрит на меня своим не по-детски серьезным взглядом (но я-то знаю, что в глубине души и она хотела меня видеть), как вдруг увидела в коридоре чужие ботинки. Док Мартенс, как, кажется, из называют — большие, тяжелые, явно не принадлежащие моей дочери.
Неужели к ней кто-то пришел?
Меня это поразило, если не больше. Это так было на нее не похоже. Но с другой стороны, я обрадовалась. Наконец-то Энни не одна. Свершилось! Быть всегда одной тяжело, и она это поняла, подумала я.
Мне захотелось посмотреть. Вы ведь меня понимаете? (робко улыбается)
А между тем по дому грохотала музыка — музыкой это вообще трудно назвать… Какие-то дьявольские вопли. Не знаю и не помню, как называется эта чертовщина, что она слушает. Энни всегда так громко включала, когда в доме никого не было кроме нее.
Я подошла к двери ее комнаты. Все вокруг вибрировало от этого сумасшедшего грохота. Я набралась смелости и заглянула внутрь.
Страница 4 из 28
