Энни и Волшебный Лес.
109 мин, 18 сек 16465
Да, я не зря несколько секунд стояла в нерешительности перед закрытой дверью…
Они сидели на полу, облокотившись на диван Энни. Моя дочь и парень, на вид лет шестнадцати — не меньше. Сколько ему и было на самом деле, как я потом от него же и узнала.
«Уж слишком мрачный», — подумала я сразу же.
Энни положила голову ему на плечо. Выглядела она уставшей.
Оба сразу же уставились на меня.
— П-привет! — кое-как выдавила я из себя.
— Здравствуй, — сказала Энни. — Это моя мама, — пояснила она моему другу. Он поздоровался со мной.
Его звали Сид.
А я не могла больше тут оставаться. Мне было неловко вот так вот стоять тут и смотреть на них.
Что-то я промямлила, не помню что, и удалилась.
Музыка в комнате немного утихла.
Этот Сид оказался из тех людей, которым невозможно смотреть в глаза (моя Энни такая же). Они у него были почти черными и очень жуткими. Иногда вспоминая этот взгляд, я содрогаюсь. От него будто исходила какая-то негативная энергия. Моя дочь — единственный человек с похожим взглядом.
Лили Паркер:
— Мне трудоно говорить вот так сразу…
(всхлипывает и утирает нос салфеткой)
Ну, говоря об этом человеке, я не могу не плакать — сами видите.
Я жила в доме напротив дома Сида, через дорогу, и не хотя этого стала свидетелем… его жизни. Окна моей комнаты выходили на его окно. Вечером, когда стемнеет, я могла видеть, что там внутри, я могла видеть его. Сначала мне было все равно — Сид и Сид, и если уж суждено мне каждый вечер его лицезреть (неловко улыбается) так пусть так оно и будет. Не желая того, я много чего о нем узнала, и с каждым днем, помимо своей воли, продолжала узнавать. Например, вот такие подробности: у Сида на левом плече была черная татуировка. Я такие называю закарючками. Зачем-то я изобразила это на листочке. Получилось похоже, но я не уверенна насчет всех этих мелких штришков (разворачивает листок, и показывает, что она имеет ввиду). Вот так. Вообще он часто выходил к почтовому ящику голый по пояс. Ругая себя за глупое любопытство (ведь мне было четырнадцать), я глазела на него чуть ли не прижавшись носом к стеклу.
Скорее всего, Сид обо мне не знал. Я уверенна, что он никогда не замечал меня. Он был такой естественный, никогда не делал ничего не показ, не выпендривался; просто жил, как ему хотелось. В нем было обаяние, которое могло любую девчонку с ума свести. Стоило ему посмотреть в глаза, и вы в него влюбитесь. Скорее всего, он об этом догадывался, но никогда не пользовался этой своей «силой». Никогда.
Поймите, до вас я никому не рассказывала о своей нездоровой страсти к Сиду Тельботу. И, наверное, никогда бы не рассказала, если бы все так не обернулось…
Глава 3.
Да будем вместе мы и после смерти!
Завершена еще одна страница, а за окном рассвет. Девчушка устало поднимает голову от тетради и, щурясь, смотрит на улицу. В стекле отражается ее собственное лицо. Ее глаза — как две впадины, если как следует присмотреться, то можно увидеть растекшуюся тушь вокруг глаз и темные-темные круги. Ей плевать. Ее не слишком заботит внешность. Она потирает глаза.
Вот еще одно внезапно наступившее утро. Как ей кажется, ночь заканчивается уж слишком мимолетно. Не успеваешь как следует сосредоточиться.
Анастасия чувствует легкую боль в пальцах; на среднем давно мозоль. Она складывает руки перед собой, смотрит на них и думает. Думать — ее конек. Ее мысли порой граничат с безумием, но ее это не останавливает. Логика этой девчушки не понята простому человеку.
4:15 утра. Дом Керлвудов содрогается от грома — диск Immortal включен на предельной громкости. За несколько дней Энни впервые по-настоящему расслабилась. Забывшись обо всем, она закрыла глаза.
Недолго продолжается это небесное блаженство. Пару минут от силы. Мать долить в дверь, ругаясь всеми известными ей словами:
— Ты еб#нулась что ли!!! Такая рань, а ты тут дурью маешься! — забыв о своем загадочном страхе перед своенравной дочерью, надрывается миссис Керлвуд. Она подлетает к музыкальному центру и вырубает его их розетки.
— Зачем ты это сделала? — гробовым голосом спрашивает Энни, медленно поднимаясь с кровати.
— Да надоело мне терпеть твои закидоны! Всему предел есть. Сама не спишь не знаю поскольку, и другим не даешь!
— Вот именно — я не сплю, а что другие — не могут не спать?
— Энни, ты не себя посмотри!
Вот так, теперь она внешности прицепилась. Думает подействует? Идиотизм.
— Иди хотя бы умойся.
Умела бы Энни убивать взглядом, ее мать не стояла бы здесь и сейчас.
— Мне это не нужно.
— Не сходи с ума!
— Поздно опомнилась… — зло усмехнулась дочь. — Вруби обратно в розетку.
— Чтобы мы тут с ума все сошли?! У тебя мозги где?!
— Не важно.
Энни резко встала, чтобы отнять шнур у матери. Та же не собиралась сдаваться.
— Мне на работу вставать. А ты тут…
— Встанешь, никуда не денешься.
И у Джулии Керлвуд терпение было не резиновое. Оно имело свои границы.
— Ты, блядь, со мной так не разговаривай! Мала еще… А то по роже получишь, не посмотрю, что семнадцатый год…
Они сидели на полу, облокотившись на диван Энни. Моя дочь и парень, на вид лет шестнадцати — не меньше. Сколько ему и было на самом деле, как я потом от него же и узнала.
«Уж слишком мрачный», — подумала я сразу же.
Энни положила голову ему на плечо. Выглядела она уставшей.
Оба сразу же уставились на меня.
— П-привет! — кое-как выдавила я из себя.
— Здравствуй, — сказала Энни. — Это моя мама, — пояснила она моему другу. Он поздоровался со мной.
Его звали Сид.
А я не могла больше тут оставаться. Мне было неловко вот так вот стоять тут и смотреть на них.
Что-то я промямлила, не помню что, и удалилась.
Музыка в комнате немного утихла.
Этот Сид оказался из тех людей, которым невозможно смотреть в глаза (моя Энни такая же). Они у него были почти черными и очень жуткими. Иногда вспоминая этот взгляд, я содрогаюсь. От него будто исходила какая-то негативная энергия. Моя дочь — единственный человек с похожим взглядом.
Лили Паркер:
— Мне трудоно говорить вот так сразу…
(всхлипывает и утирает нос салфеткой)
Ну, говоря об этом человеке, я не могу не плакать — сами видите.
Я жила в доме напротив дома Сида, через дорогу, и не хотя этого стала свидетелем… его жизни. Окна моей комнаты выходили на его окно. Вечером, когда стемнеет, я могла видеть, что там внутри, я могла видеть его. Сначала мне было все равно — Сид и Сид, и если уж суждено мне каждый вечер его лицезреть (неловко улыбается) так пусть так оно и будет. Не желая того, я много чего о нем узнала, и с каждым днем, помимо своей воли, продолжала узнавать. Например, вот такие подробности: у Сида на левом плече была черная татуировка. Я такие называю закарючками. Зачем-то я изобразила это на листочке. Получилось похоже, но я не уверенна насчет всех этих мелких штришков (разворачивает листок, и показывает, что она имеет ввиду). Вот так. Вообще он часто выходил к почтовому ящику голый по пояс. Ругая себя за глупое любопытство (ведь мне было четырнадцать), я глазела на него чуть ли не прижавшись носом к стеклу.
Скорее всего, Сид обо мне не знал. Я уверенна, что он никогда не замечал меня. Он был такой естественный, никогда не делал ничего не показ, не выпендривался; просто жил, как ему хотелось. В нем было обаяние, которое могло любую девчонку с ума свести. Стоило ему посмотреть в глаза, и вы в него влюбитесь. Скорее всего, он об этом догадывался, но никогда не пользовался этой своей «силой». Никогда.
Поймите, до вас я никому не рассказывала о своей нездоровой страсти к Сиду Тельботу. И, наверное, никогда бы не рассказала, если бы все так не обернулось…
Глава 3.
Да будем вместе мы и после смерти!
Завершена еще одна страница, а за окном рассвет. Девчушка устало поднимает голову от тетради и, щурясь, смотрит на улицу. В стекле отражается ее собственное лицо. Ее глаза — как две впадины, если как следует присмотреться, то можно увидеть растекшуюся тушь вокруг глаз и темные-темные круги. Ей плевать. Ее не слишком заботит внешность. Она потирает глаза.
Вот еще одно внезапно наступившее утро. Как ей кажется, ночь заканчивается уж слишком мимолетно. Не успеваешь как следует сосредоточиться.
Анастасия чувствует легкую боль в пальцах; на среднем давно мозоль. Она складывает руки перед собой, смотрит на них и думает. Думать — ее конек. Ее мысли порой граничат с безумием, но ее это не останавливает. Логика этой девчушки не понята простому человеку.
4:15 утра. Дом Керлвудов содрогается от грома — диск Immortal включен на предельной громкости. За несколько дней Энни впервые по-настоящему расслабилась. Забывшись обо всем, она закрыла глаза.
Недолго продолжается это небесное блаженство. Пару минут от силы. Мать долить в дверь, ругаясь всеми известными ей словами:
— Ты еб#нулась что ли!!! Такая рань, а ты тут дурью маешься! — забыв о своем загадочном страхе перед своенравной дочерью, надрывается миссис Керлвуд. Она подлетает к музыкальному центру и вырубает его их розетки.
— Зачем ты это сделала? — гробовым голосом спрашивает Энни, медленно поднимаясь с кровати.
— Да надоело мне терпеть твои закидоны! Всему предел есть. Сама не спишь не знаю поскольку, и другим не даешь!
— Вот именно — я не сплю, а что другие — не могут не спать?
— Энни, ты не себя посмотри!
Вот так, теперь она внешности прицепилась. Думает подействует? Идиотизм.
— Иди хотя бы умойся.
Умела бы Энни убивать взглядом, ее мать не стояла бы здесь и сейчас.
— Мне это не нужно.
— Не сходи с ума!
— Поздно опомнилась… — зло усмехнулась дочь. — Вруби обратно в розетку.
— Чтобы мы тут с ума все сошли?! У тебя мозги где?!
— Не важно.
Энни резко встала, чтобы отнять шнур у матери. Та же не собиралась сдаваться.
— Мне на работу вставать. А ты тут…
— Встанешь, никуда не денешься.
И у Джулии Керлвуд терпение было не резиновое. Оно имело свои границы.
— Ты, блядь, со мной так не разговаривай! Мала еще… А то по роже получишь, не посмотрю, что семнадцатый год…
Страница 5 из 28
