Тихий Холм 1865

Он открыл глаза. Буйство горячих красок ослепило его. Его пробила нервная дрожь, странный озноб, дикая смесь беспокойства и паники. Он резко вскочил на ноги. В голове вертелась только одна мысль, словно у летящего на огонь мотылька: «Она! Она еще где-то здесь, в этой грязи, лежит и ждет. Она. Я должен!» Не разбирая ничего, он кинулся вперед, к Ней, выронив из трясущихся рук револьвер. Волна жара обступила его со всех сторон. Ему было очень тяжело дышать, но все равно он глотал ртом воздух часто-часто, как рыба выброшенная на лед, заполняя легкие едкой гарью. Он кашлял, падал, лихорадочно поднимался и снова бросался вперед. В его странной суете было что-то насекомье (может быть что-то от мотылька… Крепко схватившись руками за ремни он, сдирая ногти принялся, рвать упрямые путы. Брызгал слюной, кусал их, пытался перетереть зубами, бесновался, кричал что-то невразумительное. Невесомое тело девушки колыхалось из стороны в сторону, голова ее бессильно болталась, как у тряпичной куклы. Кровь на груди еще не успела застыть, он весь измазался ею, и иногда, словно украдкой от Нее, слизывал с себя красную влагу, как живительный нектар, как амброзию. «Мне нужна вода! Много, много воды, чтобы затушить это чертово пламя! Чтобы ни одна искра не коснулась Ее! Чтобы залить пожар в моей душе. Много Воды, Много воды. Вкусно. Сладко и солоно. Много воды. Озеро! Ну конечно, это же озеро, да, да озеро Толука! Но Она, другая Она, та что теперь ТАМ не пустит меня. Да я знаю не пустит, у меня слишком много грехов. Я не перейду тот мост. Провалюсь под тяжестью своих сомнений и ошибок. Боже, как же вкусно. И как горячо внутри! Черт! Ремни, ремни!» Он снова рычал и даже не заметил, как в своем бешенстве опрокинул койку с телом и бросился на пол за Ней следом, где продолжал нервно перебирать руками и рвать кожаные путы, натерев на ладонях огромные волдыри. Какой-то проблеск, какая-то чистая и незамутненная бешенством мысль :«Да что же я делаю? Катаюсь по земле, слизываю с рук кровь. Кто Она мне? Она ведь не из тех кого я знаю. Не из тех, кто со мной… В моей жизни люди появлялись и исчезали так просто. Раз и два, один-другой. Но это… Это не любовь — это Безуми»… Но тут же сам перебил себя яростным животным криком «Уильям! Нет! Никакого Уильяма! Нет! Она. Только Она и больше Никто. Она! Я должен ее вытащить». Провозившись в раскаленной, как духовая печь, котельной еще несколько минут, он наконец взвалил Ее себе на плечи и, спотыкаясь и испуганно отскакивая от каждой крысы, ринулся к выходу. Он ни разу даже не взглянул на Ее мертвое лицо. Перед его глазами стояли лишь Ее улыбка и взгляд… Из его снов. Такие Живые, такие светлые… На улице были люди. Много людей. Они сперва, радостно встретили его дружным возгласом: «Выбрались!». Затем кто-то из них закричал: «Боже да девчонка то мертва!» и толпа разом испуганно отступила. Он не смотрел на них. Множество голосов сливались в психоделический, рваный хор:«Душегуб! Девчонку сносильничал и убил, а теперь вот носится с ней!», «Я его видел! Это тот самый, что Ведьму хотел от суда Праведного Защитить», «Да он же совсем спятил! Идти сам не может! Рычит, как волк. Посмотрите на его глаза, в них же бес сидит!», «Это уже восьмой сдвинутый которого вижу. Как те твари отовсюду полезли, так хлипкие людишки сразу с ума посходили. И этот явно не последний в Городе. Куда их деть то теперь всех?» Голоса впивались в его мозг как острые осколки стекла. Он не хотел их слушать. Ему не нужны были звуки. Он хотел только лишь смотреть на Нее. Но когда он пустил глаза, то увидел, что бережно сжимает в руках труп совершенно не знакомой ему девушки. Ее кожа, отливавшая болезненно желтым, была покрыта какими-то пятнами и гнойниками. В этом куске костлявого мяса, обтянутого кожей не было и толики Ее совершенства. Не было Ее грустной улыбки. Грязно спутанные волосы и уродливые шрамы оставленные железными штырями на затылке и лбу. Но он знал, чувствовал всем своим естеством, что его обманули, неизвестно, как подменили Ее. Эта отвратительная, бессознательная дурно пахнущая плоть поглотила Ее, спрятала. Она, настоящая ОНА была все еще там, где-то в глубине этих тусклых выцветших глаз. Он хрипел что-то вроде «пожалуйста» и поднимая ее дряблые веки все пытался разглядеть, пытался увидеть хотя бы отблеск Ее взгляда. Но с каждой секундой Она уходила… И Она не могла вернуться назад… А он смотрел и смотрел, тряс это маленькое тельце, загребал истерзанными руками землю и все шептал«Здесь должен быть кто-то. Здесь должен быть кто-то»…

После памятной ночи в Тихом Холме нашли около сорока сумасшедших, бесцельно бродящих по улицам. Билл Твинс стал одним из пациентов новообразовавшегося госпиталя для душевнобольных «Бркухевен». Он не говорил с людьми, только бесновался и иногда что-то тихо шептал и плакал. Все стены его палаты были исписаны кровью. В безумном исступлении он снова и снова писал Ее имя. Много лет…

Синий Финал. Новая музыка