Россия, 1825 год, Новгородская губерния… Военные поселения, рожденные фантазией генерала от артиллерии Алексея Андреевича Аракчеева, явились, пожалуй, первым земным воплощением коммунистического «Города-солнца», в котором волею их создателя оказались уничтожены различия между трудом физическим и умственным, военной службой и крепостной зависимостью, между городом и деревней. Мызы, мельницы, амбары, арсеналы, школы, цейхгаузы — все постройки военных поселений выкрашивались в уставной желтый цвет; поселки были разбиты на прямолинейные улицы, точно военные городки.
63 мин, 18 сек 8727
Трудно сказать, каков именно был ход мысли новгородского губернатора, после получения от Псковитинова известия о мошенническом приобретении дворянства Настасьей Минкиной, но весь ход дальнейших событий с очевидностью продемонстрировал желание Жеребцова «не нести сор из избы». Другими словами, закончить расследование и провести судебное рассмотрение дела надлежало в Новгороде. По уголовному законодательству того времени все расследования, число обвиняемых по которым превышало 9 человек, на местах не рассматривались, а в обязательном порядке передавались в Сенат. Сенат дело исследовал, выносил свой приговор, который поступал на рассмотрение в Кабинет министров и далее шел на подпись к Императору. Только после утверждения его Монархом (Высочайшей конфирмации) он обретал необратимую юридическую силу и возращался обратно в Сенат, который контролировал надлежащее его исполнение. Но легко понять, что если документы и обвиняемые отправились бы в столицу, то там быстро сделалось бы известно скольк грубо и цинично обманывал Государя столь преданный ему граф Аракчеев! И Губернатор не сомневался, что злобный граф непрменно поквитается с теми, кто довел его до этакого срама!
Вместе с новгородским полицмейстером Сиверсом губернатор немало поломал голову над тем, как же получше выйти из создавшегося щекотливого положения. Причем к самому Аракчееву обращаться он не захотел по вполне понятной причине: Жеребцов боялся демонстрировать графу свою осведомленность о столь интимных нюансах, как оформление «липового» дворянства. Аракчееву могло весьма не понравиться то, что его секрет перестал быть секретом. Потому Жеребцов и Сиверс решили действовать словно им ничего не известно, но при этом следственные материалы ни под каким видом из Новгорода в Петербург не отдавать.
Для этого они порешили раздробить группу обвиняемых (22 чел.) на несколько маленьких групп, с таким расчетом, чтобы в каждой было менее 9 человек. Судебные слушания по замыслу начальников следовало провести по возможности скорее, чтобы столичный Сенат при всем своем желании в дело вмешаться не успел. Осужденные будут наказаны и сгинут — в лучшем случае — в Сибири, в худшем — в могиле — и никто никогда не узнает о маленьком секрете «любезного графа Алексея Андреевича».
Первыми под суд уголовной палаты пошли непосредственные виновные в убийстве: Василий Антонов, сестра его Прасковья, Дарья Константинова, которой обвинение прочило роль главного организатора убийства, сестры Федосья и Татьяна Ивановы, которых посчитали причастными к попыткам отравления Шумской в 1821 г. и последующих годах, а также Елену Фомину, обвиненную в недонесении на подруг. Дело было скорым и сложностей не представляло. Единственным сюрпризом на слушании было то, что брать и сестра Антоновы отказались от сделанных ранее заявлений, будто бы Дарья Константинова сулила им 500 рублей за убийство хозяйки. Свой оговор невиновной женщины они объяснили собственным малодушием и страхом расправы.
Приговор Палаты, оглашенный 5 октября 1825 г., был предсказуем: наговорив массу лестных и лживых эпитетов в адрес погибшей Настасьи Шумской («истинно усердная к соблюдению пользы и спокойствия графа») суд признал обвиняемых виновными по всем пунктам. Причем в приговоре Палаты к ним была употреблена формулировка «распутные и укоренившиеся в преступных действиях», допустимая лишь в отношении рецидивистов, каковыми обвиняемые не были. Вынесенный приговор оказался чрезвычайно строг: Василий Антонов приговаривался к 175 ударам кнута, клеймению лица и ссылке в каторжные работы навечно, сестра его осуждалась на 125 ударов кнутом и вечной каторге, сестры Ивановы — к 70 ударам кнута и вечной каторге, Дарья Константинова приговаривалась к 95 ударам кнута и вечной каторге, Елена Фомина — к 50 ударам кнута. Подобный приговор нельзя не назвать исключительно суровым: 200 ударов кнутом считались смертельным порогом, практически не оставлявшим шансов на спасение даже здоровым и сильным мужчинам. Фактически брат и сестра Антоновы осуждались на смерть под кнутом. Их могло спасти только чудо.
Но незаконность приговора этим отнюдь не исчерпывалась: Уголовная Палата никак не могла приговаривать к ссылке в каторжные работы навечно по причине отсутсвия такого наказания. Каторжные работы были ограничены 20-летним сроком. Следует заметить, что еще 10 сентября 1807 г. Император Александр Первый повелел запретить употребление в судебных приговорах выражения «наказывать нещадно и жестоко», а само телесное наказание не д. б. быть чрезмерным. С той поры даже за убийство редко назначалось более 30-40 ударов кнутом, в настоящем же случае Василий и Прасковья Антоновы вообще были несовершеннолетними, что давало им основание рассчитывать на бОльшее снисхождение.
Вместе с новгородским полицмейстером Сиверсом губернатор немало поломал голову над тем, как же получше выйти из создавшегося щекотливого положения. Причем к самому Аракчееву обращаться он не захотел по вполне понятной причине: Жеребцов боялся демонстрировать графу свою осведомленность о столь интимных нюансах, как оформление «липового» дворянства. Аракчееву могло весьма не понравиться то, что его секрет перестал быть секретом. Потому Жеребцов и Сиверс решили действовать словно им ничего не известно, но при этом следственные материалы ни под каким видом из Новгорода в Петербург не отдавать.
Для этого они порешили раздробить группу обвиняемых (22 чел.) на несколько маленьких групп, с таким расчетом, чтобы в каждой было менее 9 человек. Судебные слушания по замыслу начальников следовало провести по возможности скорее, чтобы столичный Сенат при всем своем желании в дело вмешаться не успел. Осужденные будут наказаны и сгинут — в лучшем случае — в Сибири, в худшем — в могиле — и никто никогда не узнает о маленьком секрете «любезного графа Алексея Андреевича».
Первыми под суд уголовной палаты пошли непосредственные виновные в убийстве: Василий Антонов, сестра его Прасковья, Дарья Константинова, которой обвинение прочило роль главного организатора убийства, сестры Федосья и Татьяна Ивановы, которых посчитали причастными к попыткам отравления Шумской в 1821 г. и последующих годах, а также Елену Фомину, обвиненную в недонесении на подруг. Дело было скорым и сложностей не представляло. Единственным сюрпризом на слушании было то, что брать и сестра Антоновы отказались от сделанных ранее заявлений, будто бы Дарья Константинова сулила им 500 рублей за убийство хозяйки. Свой оговор невиновной женщины они объяснили собственным малодушием и страхом расправы.
Приговор Палаты, оглашенный 5 октября 1825 г., был предсказуем: наговорив массу лестных и лживых эпитетов в адрес погибшей Настасьи Шумской («истинно усердная к соблюдению пользы и спокойствия графа») суд признал обвиняемых виновными по всем пунктам. Причем в приговоре Палаты к ним была употреблена формулировка «распутные и укоренившиеся в преступных действиях», допустимая лишь в отношении рецидивистов, каковыми обвиняемые не были. Вынесенный приговор оказался чрезвычайно строг: Василий Антонов приговаривался к 175 ударам кнута, клеймению лица и ссылке в каторжные работы навечно, сестра его осуждалась на 125 ударов кнутом и вечной каторге, сестры Ивановы — к 70 ударам кнута и вечной каторге, Дарья Константинова приговаривалась к 95 ударам кнута и вечной каторге, Елена Фомина — к 50 ударам кнута. Подобный приговор нельзя не назвать исключительно суровым: 200 ударов кнутом считались смертельным порогом, практически не оставлявшим шансов на спасение даже здоровым и сильным мужчинам. Фактически брат и сестра Антоновы осуждались на смерть под кнутом. Их могло спасти только чудо.
Но незаконность приговора этим отнюдь не исчерпывалась: Уголовная Палата никак не могла приговаривать к ссылке в каторжные работы навечно по причине отсутсвия такого наказания. Каторжные работы были ограничены 20-летним сроком. Следует заметить, что еще 10 сентября 1807 г. Император Александр Первый повелел запретить употребление в судебных приговорах выражения «наказывать нещадно и жестоко», а само телесное наказание не д. б. быть чрезмерным. С той поры даже за убийство редко назначалось более 30-40 ударов кнутом, в настоящем же случае Василий и Прасковья Антоновы вообще были несовершеннолетними, что давало им основание рассчитывать на бОльшее снисхождение.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 11 из 21
