Россия, 1825 год, Новгородская губерния… Военные поселения, рожденные фантазией генерала от артиллерии Алексея Андреевича Аракчеева, явились, пожалуй, первым земным воплощением коммунистического «Города-солнца», в котором волею их создателя оказались уничтожены различия между трудом физическим и умственным, военной службой и крепостной зависимостью, между городом и деревней. Мызы, мельницы, амбары, арсеналы, школы, цейхгаузы — все постройки военных поселений выкрашивались в уставной желтый цвет; поселки были разбиты на прямолинейные улицы, точно военные городки.
63 мин, 18 сек 8728
Губернатор Жеребцов, демонстрируя лояльность в отношении графа Аракчеева, написал последнему письмо, в котором изложил ход следствия и предложил определить круг лиц, подлежащих суду в дальнейшем. Аракчеев в ответном письме перечислил тех из своих дворовых, которых он «иметь не желает». В этом списке оказались управляющий мирским банком Семен Алексеев, дворецкий Иван Малыш, казначей Иван Пупта, кухмистер Иван Аникеев, повар тимофей Лупалов и кондитер Николай Николаев. Следственная комиссия принялась готовить к суду экстаркты их показаний, а новгородский обер-полицместер озаботился приведением в исполнение вынесенного приговора.
Между тем, в этом возникли некоторые затруднения. Заседатель Уголовной Палаты Мусин-Пушкин обратил внимание на то, что Дарья Константинова, вроде бы беременна. Он сообщил об этом земскому исправнику Лялину, ответственного за содержание осужденных в тюрьме, а также самому губернатору. Последний, после совещания с обер-полицмейстером Сиверсом, постановил отложить наказние Константиновой, а всех прочих осужденных наказать в ближайшее время.
Между тем, 15 октября 1825 г. в Новгороде появился генерал Петр Андреевич Клейнмихель. На всех этапах своей административной деятельности человек этот при исполнении монарших повелений демонстрировал рвение необыкновенное, выходившее за всякие рамки здравого смысла. Тупой формализм и нежелание принимать на себя в интересах дела хотя бы малейшую ответственность всегда отличали Клейнмихеля. Эти дурные качества генерал сполна проявил в Новгороде. Монарший рескрипт обязывал его возглавить расследование и лично исследовать все обстоятельства дела — Клейнмихель не стал утруждать себя выяснением подлинных причин убийства, а приступил к делу с уже готовой схемой. Раз граф Аракчеев не сомневался в существовании заговора, направленном против него, значит таковой заговор найти необходимо!
На версию о существовании заговора хорошо работали первоначальные показания Василия и прасковьи Антоновых о том, будто Дарья Константинова обещала им 500 рублей за убийство Шумской. То, что потом Антоновы отказались от этого оговора для Клейнмихеля значения уже не имело: богатая Константинова, жена управляющего банком, великолепно подходила на роль агитатора и организатора дворовых людей. Разумеется, по мысли Клейнмихеля отнюдь не она была центральной фигурой заговора, но Константинова поддерживала связь с главными заговорщиками в столице. И тот факт, что исправник Лялин уже после вынесения приговора сделал попытку спасти Дарью Константинову от суда, свидетельствовало о том, что столичные заговорщики не оставили ее без опеки!
Таков примерно был ход мысли генерала Клейнмихеля, когда он 16 октября потребовал медицинского освидетельствования Дарьи Константиновой. Осмотр женщины акушером привел к результату однозначному: Константинова отнюдь не была беременна! Клейнмихель возликовал (ага, вот он — хвостик заговора!) и потребовал вызова на допрос исправника, штаб-капитана Василия Лялина. Допрос этот проводил лично Клейнмихель, причем в присутствии губернатора и новгородского обер-полицмейстера. Думается, бедный Лялин был потрясен и раздавлен отборной бранью генерала, исправник даже не пытался запираться, а сразу же сослался на письмо Мусина-Пушкина, в котором последний просил понаблюдать, не беременна ли Константинова? Письмо было немедленно отыскано. Ниточка (если это можно так назвать) потянулась к заседателю уголовной палаты. Вызвали на допрос Алексея Мусина-Пушкина, мелкого чиновника 9 класса, совершенно растерявшегося перед представительной комиссией. Он как мог постарался объяснить, что возможная беременность Дарьи Константиновой — это его субъективное восприятие полноты женщины, но Клейнмихель его не слушал, а лишь неистово орал «о сетях зла».
Немедленно уволенные от занимаемых должностей Лялин и Мусин-Пушкин отправились под арест. Исправник был помещен в новгородскую тюрьму, где просидел в общей арестантской камере более двух месяцев. Мусина-Пушкина обер-полицмейстер лично отвез в здание городской полиции, где его сначала содержали под военным караулом (в течение двух недель), а затем перевели в здание земского суда, где Мусин-Пушкин оказался в полной власти полковника Карнеева, подчиненного Аракчеева. Мусин-Пушкин всерьез опасался физической расправы над собой — и не без оснований! — ибо Аракчеев был способен отдавать самые бечеловечные и незаконные приказы. У арестованных в домах были произведены обыски, причем в доме Мусина-Пушкина были взяты все наличные деньги. Полицейкие объяснили эту меру тем, что чиновника можно было подозревать в подготовке побега за границу.
Между тем, в этом возникли некоторые затруднения. Заседатель Уголовной Палаты Мусин-Пушкин обратил внимание на то, что Дарья Константинова, вроде бы беременна. Он сообщил об этом земскому исправнику Лялину, ответственного за содержание осужденных в тюрьме, а также самому губернатору. Последний, после совещания с обер-полицмейстером Сиверсом, постановил отложить наказние Константиновой, а всех прочих осужденных наказать в ближайшее время.
Между тем, 15 октября 1825 г. в Новгороде появился генерал Петр Андреевич Клейнмихель. На всех этапах своей административной деятельности человек этот при исполнении монарших повелений демонстрировал рвение необыкновенное, выходившее за всякие рамки здравого смысла. Тупой формализм и нежелание принимать на себя в интересах дела хотя бы малейшую ответственность всегда отличали Клейнмихеля. Эти дурные качества генерал сполна проявил в Новгороде. Монарший рескрипт обязывал его возглавить расследование и лично исследовать все обстоятельства дела — Клейнмихель не стал утруждать себя выяснением подлинных причин убийства, а приступил к делу с уже готовой схемой. Раз граф Аракчеев не сомневался в существовании заговора, направленном против него, значит таковой заговор найти необходимо!
На версию о существовании заговора хорошо работали первоначальные показания Василия и прасковьи Антоновых о том, будто Дарья Константинова обещала им 500 рублей за убийство Шумской. То, что потом Антоновы отказались от этого оговора для Клейнмихеля значения уже не имело: богатая Константинова, жена управляющего банком, великолепно подходила на роль агитатора и организатора дворовых людей. Разумеется, по мысли Клейнмихеля отнюдь не она была центральной фигурой заговора, но Константинова поддерживала связь с главными заговорщиками в столице. И тот факт, что исправник Лялин уже после вынесения приговора сделал попытку спасти Дарью Константинову от суда, свидетельствовало о том, что столичные заговорщики не оставили ее без опеки!
Таков примерно был ход мысли генерала Клейнмихеля, когда он 16 октября потребовал медицинского освидетельствования Дарьи Константиновой. Осмотр женщины акушером привел к результату однозначному: Константинова отнюдь не была беременна! Клейнмихель возликовал (ага, вот он — хвостик заговора!) и потребовал вызова на допрос исправника, штаб-капитана Василия Лялина. Допрос этот проводил лично Клейнмихель, причем в присутствии губернатора и новгородского обер-полицмейстера. Думается, бедный Лялин был потрясен и раздавлен отборной бранью генерала, исправник даже не пытался запираться, а сразу же сослался на письмо Мусина-Пушкина, в котором последний просил понаблюдать, не беременна ли Константинова? Письмо было немедленно отыскано. Ниточка (если это можно так назвать) потянулась к заседателю уголовной палаты. Вызвали на допрос Алексея Мусина-Пушкина, мелкого чиновника 9 класса, совершенно растерявшегося перед представительной комиссией. Он как мог постарался объяснить, что возможная беременность Дарьи Константиновой — это его субъективное восприятие полноты женщины, но Клейнмихель его не слушал, а лишь неистово орал «о сетях зла».
Немедленно уволенные от занимаемых должностей Лялин и Мусин-Пушкин отправились под арест. Исправник был помещен в новгородскую тюрьму, где просидел в общей арестантской камере более двух месяцев. Мусина-Пушкина обер-полицмейстер лично отвез в здание городской полиции, где его сначала содержали под военным караулом (в течение двух недель), а затем перевели в здание земского суда, где Мусин-Пушкин оказался в полной власти полковника Карнеева, подчиненного Аракчеева. Мусин-Пушкин всерьез опасался физической расправы над собой — и не без оснований! — ибо Аракчеев был способен отдавать самые бечеловечные и незаконные приказы. У арестованных в домах были произведены обыски, причем в доме Мусина-Пушкина были взяты все наличные деньги. Полицейкие объяснили эту меру тем, что чиновника можно было подозревать в подготовке побега за границу.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 12 из 21
