Убийство Анастасии Шумской, домоправительницы графа Аракчеева

Губернатор вызвал к себе Псковитинова и потребовал нового исследования всего дела, поскольку, мол-де, есть основания полагать, что заговорщики влияли на ход расследования. Можно представить удивление Псковитинова, практически закончившего к тому времени следствие, вдруг узнающего о неких мифических «высокопоставленных заговорщиках» и«столичных связях» несчастных крепостных! Началось новое расследование с участием тех же самых следователей. Все это делалось с таким видом, будто прежнего следствия не было вовсе и никто даже не попытался объяснить в чем причина этого странного казуса. Хотя никто и не говорил вслух, но всем было понятно без слов: генератор идей — генерал Клейнмихель — жаждет славы на поприще разоблачения заговоров. Со второй половины октября 1825 г. в«деле Анастасии Шумской» появляется нечто оруэлловское, откровенно-параноидальное, явно полубредовое, но такое, над чем нельзя было вслух посмеяться и от чего нельзя было просто отмахнуться.

Примечательно, что сама Дарья Константинова при ее передопросах справедливо указывала на то, что никогда и никому не говорила о своей беременности и не просила из-за нее снисхождения. Вся эта история случилась потому единственно, что Мусин-Пушкин побоялся нарушить закон, который избавлял беременных женщин от телесных наказаний. То же, что медицинское освидетельствование Дарьи Константиновой не было произведено немедленно после рапорта исправника Лялина, можно было расценивать как обычную волокиту и присущую тюремной системе того времени нерасторопность. Во всяком случае головотяпство тюремного начальства представляется куда более убедительным объяснением этому, нежели некий «столичный заговор».

Между тем, возникшее при прямом участии Клейнмихеля новое расследование («об умышленном ходатайстве за преступницу Константинову») стало стремительно расширяться и обрастать все более пугающими подробностями. Сначала был арестован секретарь новгородского земского суда Лесков. Вина его состоялав том, что он посоветовал исправнику Лялину не замалчивать беременность Константиновой (если таковая подтвердится), а официально доложить об этом гражданскому Губернатору Жеребцову, дабы тот данной ему властью решал как быть дальше. Совет этот следует признать совершенно разумным, он не содержал в себе ничего противозаконного и невозможно понять, почему Клейнмихель так неистово отреагировал: генерал объявил чиновника «важным заговорщиком» и Лесков, как и Мусин-Пушкин, был туи же заточен в одной из камер в здании суда, где и просидел две недели под караулом. После этого был арестован Михаил Татаринов, смотритель новгородского острога, коллежский секретарь. Клейнмихель, в своей всегдашней манере орать без объяснения причин, набросился на арестованного, который не вынеся стресса, скончался на первом же допросе. В деле так и не осталось записей относительно того, в чем вообще хотели обвинить Татаринова.

Смерть его как будто бы охладила порыв генерала Клейнмихеля. Во всяком случае, он на время оставил в покое узников-дворян и обратил свое внимание на дворню. Первое судебное решение уже состоялось — стало быть, пришла пора казнить!

Порка осужденных была призвана иметь большое назидательное значение, а потому обставлена была с суровой торженностью. Имеет смысл процитировать воспоминания свидетеля этой казни А. К. Граббе, весьма живо рисующие обстановку этой церемонии: «Местом казни была избрана поляна на дороге из деревни Палички в село Грузино против колоннады церкви св. Андрея Первозванного. В девять часов утра рота наша вышла с квартир и оцепила лобное место. Сзади цепи солдат стояли собранные почти со всего селения крестьяне с женами и детьми, всего около четырех тысяч человек. По средине оцепленного пространства врыт был станок, по обеим сторонам которого, по случаю холодного времени, горели огни, а около них прогуливались, в ожидании дела, заплечные мастера, то и дело прикладывавшиеся к огромной бутыли с водкою, поставленною со стаканом около станка. Распорядители казнью нашли, вероятно, необходимым обеспечить сердце палачей от опасности воспламениться тою искрою, которая зовется человечностью, и хотели залить в них вином всякое чувство сострадания к несчастным преступникам. А между тем, большинство этих преступников, и даже сам убийца заслуживали несравненно бОльшего участия, чем все эти клевреты Аракчеева, проливавшие горькие слезы о погибшей варваре-женщине. Мне, невольному свидетелю казни, при воспоминании об этой трагедии и теперь еще слышатся резкие свистящие звуки ударов кнута, страшные стоны и крики истязуемых, и какой-то глухой подавленный вздох тысячной толпы народа, в назидание которому совершались эти наказания».