Улыбнись и умри

— Для комаров вроде рановато«. На лбу явно выступила кровь. Потирая укушенный лоб, я повернул на гравийную дорожку. И поближе к улице увидел выведенную под трафарет надпись:» Продано«. Вот оно что. Дом Коффмана продан, и новый владелец просто вывез его. Я тер укушенное место и лихорадочно думал. Дом сплыл. А как полуподвальное помещение? Как насчет мастерской в полуподвале? Я хорошо ее помнил. И хорошо помнил тайник в стене. Маленькое углубление, где была спрятана камера. Так как насчет полуподвала? Я даже не успел себе дать отчет в том, что делаю, как ноги уже несли меня вверх по холму. Кроссовки скользили по высокой траве. Воздух был пропитан сыростью. На траве — роса. Я, не отрываясь, смотрел вперед, на дрожащие на ветру ветви серебристых дубов. Я обошел груду ржавых гвоздей и болтов. Отсюда, с заросшей лужайки, хорошо было видно, что осталось от дома. Сложенные в кучу деревянные двери. Всюду осколки стекол. Оконные рамы приставлены к гниющим старым доскам. Кругом разбросан оторванный гонт. Белый умывальник у дерева. Рядом — старый рукомойник. Но как насчет полуподвала? Я подобрался поближе. Ноги вдруг словно налились свинцом. Все тело перестало слушаться, словно какая-то незримая сила всячески отталкивала меня прочь. За круглым стволом дуба лежала глубокая тень. Сначала я подумал, что это пруд или небольшое озерцо, но, подойдя поближе, понял, что это дыра. Большая квадратная дыра, уходящая в землю. Полуподвал. Все, что от него осталось, — квадратная яма. Я остановился на самом краю. Тело стало тяжелым-претяжелым. Должно быть, от разочарования. Я стоял, уставившись на темную яму. Из-за деревьев не было видно луны. Дрожащей рукой я вынул из кармана фонарик, включил его и направил узкий луч вниз, в яму. Ничего там нет. Луч скользил по земле. С одной стороны выступали корни. Я осветил то, что осталось от стен. Только переплетения корней и земля. А где же камера? Где? Кто-то нашел ее? Наткнулся на тайник и взял ее? Или ее разбили, когда рабочие разрушали фундамент? Просто превратили в месиво, и камере конец? Я все водил и водил фонарем по дальней стене. Сам не знаю, на что я надеялся. Хотел наткнуться на заветное квадратное углубление в стене ямы? Или думал, что вдруг увижу ее в обломках бывшего пола? Свет фонарика опять выхватил из тьмы сплетения корней и землю. И ничего больше. Я выключил фонарик и сунул его в карман. Повернул от ямы и наткнулся на груду переломанных досок. От резкого порыва ветра деревья жалобно застонали и заскрипели. Но я почти не слышал эти жутковатые звуки. Мне поставят двойку. Эта единственная мысль не давала мне покоя. Камера исчезла, а с ней и надежда исправить двойку на пятерку. Лето испорчено. Ребята в школе никогда не будут мне верить. Теперь они всегда будут поднимать меня на смех и щелкать воображаемыми фотоаппаратами. Я издал тяжелый, мучительный вздох. Вне себя от злости, я стукнул ногой по валявшейся доске и пошел назад к своему велосипеду. Я не сделал и четырех шагов, как пронзительный голос завопил:»

— Попался! Ни с места! Я так и оцепенел, услышав этот тонкий голос в ночи. Ничего не соображая, я помчался прочь изо всех сил. Сердце готово было выскочить из груди. Оглянувшись на бегу, я увидел мальчишку приблизительно моего возраста. Он схватил с земли доску и держал ее высоко над головой, будто собираясь запулить ею в меня. На нем был темный свитер и выцветшие джинсы с дырами на коленях. Его глаза буквально прожигали меня.

— Пап, я поймал его! — закричал он. Голосок был высокий, пронзительный, совсем как у малыша.

— Эй! Ты что несешь? — крикнул ему я.

— Как это ты меня поймал?

— Не двигайся, — он поднял доску еще выше. А затем шагнул ко мне. Потом еще. И своими глазами так и сверлил меня.

— Я ничего не делал, — стал объяснять я.

— Просто смотрел. По мере того как он приближался, выражение его лица менялось. Злость куда-то испарилась. Он теперь смотрел на меня, широко открыв рот.

— Ты же не он, — с запинкой произнес он.

— Да кто не он? — закричал я.

— Кто не он?

— Извини. Я тебя принял за другого.

— Но я же не другой, — говорю.

— Я — это я.

— Тут есть парень. Он живет неподалеку, — стал объяснять мальчишка, ероша свои коротко остриженные темные волосы.

— Он пробирается по ночам и таскает стройматериалы со двора. Я повел глазами по разбросанному строительному мусору.

— Что он таскает? Не так-то здесь много осталось, чтоб воровать. Парнишка кивнул головой. Он отбросил доску, которой хотел воспользоваться как оружием. Она с глухим стуком упала на груду гнили рядом со мной.

— Он ворует пиломатериалы и всякие вещи.

— Так это вы купили дом Коффмана? — спросил я. Несмотря на холодный ветреный вечер, на лбу у меня выступила испарина. Я стер пот тыльной стороной ладони.

— Ну да. Мы его купили, — откликнулся он.

— Но папа сказал, что дом слишком дряхлый и ремонтировать бессмысленно. Вот мы и завалили его. Мы будем строить новый дом. Деревья снова застонали под ветром. Я бросил взгляд в сторону улицы и увидел свой велик. Колесо у него вертелось.